— Что же мне делать? Кто мне поверит, если вы не верите? Моя жизнь находится в ваших руках, — горько сетовал Уали. — Не отрицаю свою вину, испугался. Но кто же поймет меня, если даже вы, мой боевой товарищ, не хотите понять... Разрешите напомнить, что мы были знакомы еще до войны.

Мурат не узнавал Уали. Когда-то он казался ему знающим себе цену, дорожащим своей честью человеком. В Алма-Ате среди преподавателей института он выделялся и осанкой и бойкостью. Держался на расстоянии от товарищей, покровительственно относился к подчиненным, его считали человеком самолюбивым и смелым.

Мурат вспомнил, как четверо молодых людей, среди которых были он и Уали, отправились на охоту в окрестности Алма-Аты. За весь день они не убили никакой дичи. Когда, усталые от бесплодных хождений, собрались домой, был уже вечер. Но Уали со своей всегдашней настойчивостью увез их в заповедник, где, по его словам, было много зверей. Пока добрались до заповедника, совсем стало темно.

Неожиданно перед автомобилем мелькнула тень. Шофер резко затормозил машину. Детеныш косули вынырнул из темноты, остановился, удивленно глядя на фары машины. Животное поразило Мурата своей грацией. Длинные точеные ноги, легкая тонкая фигурка словно вырезаны рукою мастера. Даже острые уши, широковатые в середине, придавали особую прелесть горделивой голове с острой мордочкой и еще не отросшими рожками. Шевеля ноздрями, блестя ясными выпуклыми глазами, удивленно смотрела молодая косуля на свет фар. Одно слово вспугнет ее и унесет, словно ветер, за далекую сопку. Мурат открыл рот, чтобы крикнуть, и заметил прицелившегося Уали.

— Постой! — закричал он, но вместе с его криком раздался оглушительный выстрел, вспугнувший птиц.

Мурат подбежал к бившейся на земле косуле:

— Эх, дурак, такую красу загубил.

Шофер, чтобы не видеть совершившегося убийства, потушил фары.

— Эй, шофер, зажги свет... Давай прихватим добычу, — потребовал Уали и с нелепой бравадой ножом перехватил горло животного.

— В заповеднике запрещено бить зверей... Поворачивай машину, — сказал Мурат шоферу.

— Эх ты, командир, боишься звериной крови, — захохотал Уали. — Интересно, что ты будешь делать, если завтра грянет война и польются потоки человеческой крови?

Эта сцена отчетливо, отдельными кадрами, как в кинематографе, промелькнула перед Муратом.

Он открыл глаза и, поморщившись, как от яркого света, увидел когда-то щеголеватого Уали в грязной изорванной шинели, с жалким, в кровь расцарапанным лицом. Уали униженно лепетал:

— Надо мной нависло тяжкое обвинение... Но мы ведь люди, хорошо знающие друг друга... Будьте же гуманны и справедливы, Мурат.