...Падал плотный снег, далекая канонада звучала глуше.

Когда оба командира подошли к кирпичному домику станции, из открытых дверей донесся дружный хохот.

Мурат проговорил:

— Люблю, когда солдаты смеются перед боем. Если солдаты смеются, значит, немцы должны плакать. Шутка — минутка, а заряжает на час.

Увидев входящих командиров, солдаты встали.

— Садитесь. Не помешали вашему веселью? — спросил Мурат.

— Да вот все Борибай. Он любого рассмешит, даже человека, который на шатком мостике стоит над пропастью, — сказал Картбай.

— Если человек замкнется в себе, душа его загрязнится. Смех очищает душу, — пошутил Мурат.

В маленькую комнату набилось человек пятнадцать. Среди них Раушан, Кулянда, Уали. В руках Какибая домбра, он настраивал ее тонкими пальцами. Уали сидел неподалеку от Раушан. Улыбка сразу погасла на лице Ержана, когда он увидел Раушан и Уали почти рядом. Правда, он успел заметить, как Раушан гневно отвернулась от Уали, пытавшегося что-то сказать ей.

— Ну, Какибай, запевай. Пришли послушать твои песни, — продолжал Мурат.

— Послушать и вспомнить об Алма-Ате, о казахских степях, о Верненской крепости, где формировалась наша дивизия.

— Очень рады, товарищ командир полка. Чтобы себя раззадорить и друзей разгорячить, начну-ка я с «Жамбас сипар», — проговорил Какибай и любовно, словно младенца, погладил домбру.

Он запел сильным приятным голосом. Пел долго, пока не устал, потом попросил:

— Теперь пусть Раушан споет. Без девичьего пения домбра — сирота.

Раушан стала отказываться:

— Не могу сегодня... Голова раскалывается от боли.

— Зачем грустить, Раушан? Спой. И душа твоя встрепенется. Да и нас подбодришь, — попросил Мурат.

Раушан, покраснев, с улыбкой глянула на Кулянду. Кулянда зашептала: «Спой, ну же, спой». Но взгляд Раушан, хоть она и улыбнулась, не потеплел. Казалось, она с усилием выжимала улыбку.

Обратившись к Какибаю, она попросила:

— Играй.