— Из парфеновской, — для убедительности Уали назвал номер дивизии.

— О-о, дружок, заплутался ты крепко, намного влево забрал... Дивизия Парфенова дерется правее нас. Блукаешь тут, окаянная душа, хоронишься от огня... Подавай влево, выйдешь на шоссейку и по ней доберешься до своих.

— А немцы близко?

— До немцев еще далеко, голубь... Шагай к своим!

Слова солдата прозвучали для Уали как приказ, и он, вдруг успокоившись, свернул налево и пошел но тропинке. Но страх вернулся к нему, как только он остался один. Не догнать ли обоз? На это Уали не решился. По обочинам, утыканным шестами с жгутами соломы, он вышел на шоссе и, пройдя еще с километр, встретил отходящую часть.

Усталые солдаты брели, не замечая идущего им навстречу офицера.

Так Уали и слонялся до утра, присоединяясь то к одному, то к другому подразделению отходящих тыловых частей.

Казалось, будто весь фронт, подобно ему, обратился в бегство. В каком-то туманном забытьи продолжал он двигаться вперед, уже ни о чем не думая.

Наехав одна на другую, остановились повозки. Усталые люди повалились на обочину дороги. Уали присел на отшибе. Ездовой достал вещевой мешок из саней, запряженных парой лошадей. К саням подошел остролицый рыжий парень в ушанке, сбитой набекрень, в коротком распахнутом полушубке. Несмотря на мороз, он был обут в трофейные хромовые сапоги с короткими голенищами.

— Вася, подай-ка мой баян! — крикнул он ездовому.

— Что за баян? — спросил ездовой, не спеша развязывая мешок.

— Как «что за баян»? — возмутился рыжеволосый ухарь. — Не потерял ли ты его, случаем, когда драпал?

— Ты, Ваня, не кузнечик. Надо, браток, воевать, а не песенки распевать. Иди сюда, подкрепись. У меня есть сало.

— Подавись ты своим салом! — выругался рыжеволосый. — Подавай баян. Сыграю плясовую, и сразу все будет в норме. Кабы только слышно было, весь фронт успокоился бы.

— Ладно, ладно. Лежит твой баян под поклажей, рядом с гранатами... Иди покушай сала...

Веснушчатое лицо Вани посветлело.

— Можно и перекусить,но только ты отпусти мне немного горючего... Нацеди один глоток в мензурку, — и он отцепил от пояса кружку.

— Ишь, чего захотел! Ни капли не дам!

Уали слушал пораженный. Баян, сало, песня — все казалось ему диким в этой обстановке. Нет, они забыли про войну. Прорвутся немецкие танки и раздавят их, как мурашек.

Кое-кто из солдат уже спал крепким сном, другие закусывали, возились с вещмешками.