Когда подъезжаешь к городу от Босфора, он кажется с этой стороны превосходным; когда смотришь на него с Мраморного моря, невольно скажешь: нет, отсюда еще лучше; и наоборот. Словом, откуда на него ни смотришь, в какое время дня ни смотришь, лишь бы он весь был виден, только бы вы не заглядывали в его внутреннюю сторону, всякий раз он кажется лучше и лучше!.. Такова уже его натура. После этого невольно веришь сказанию императора Константина, что сама божественная мудрость предстала перед ним и указала место для постройки города и что не для собственной прихоти создал он, этот город, а по воле Бога всемогущего[44]. Не удивляюсь я, что воображение древних, представлявшее самую истину в Кодекс фантастических образах, окружило идею основания города множеством видений, предсказаний, и пророческих слов[45].

Константину нужно было новое поле для возделывания иных идей, иной веры. Старый языческий Рим и Никомедия были ему неприязнены. Он хотел создать город на месте прежней Трои; воспоминания исторические увлекали его воображение; но может быть потому, что с ними были также соединены воспоминания древнего язычества, может быть по невыгодному положению места, слишком открытого с восточной стороны для внезапного нападения неприятеля, он оставил это место. Случайно приехал он в небольшую греческую колонию, известную под именем Византии; истомленный путешествием, он уснул; занятый своей любимой идеей основания нового города. Тут-то представился ему гений Византии в образе старухи, которая перед ним преобразилась в полную жизни и красоты девственницу. Константинополь прикрыл ее своей порфирой и короной, и она просияла счастьем. – Знамение нелегко было истолковать, и Император основал тут свою столицу. – С тех пор гений Константинополя давно уже одряхлел и сиротствует на семи холмах его, ожидая своего преображения.

Константин даровал переселенцам в свою новую столицу права жителей Италии[46], назвал ее старшей дочерью Рима[47], а во время празднества десятилетия ее существования возвел на степень второго Рима[48], но имя Константинополя, имя Царьграда осталось за ней и в позднем потомстве.

Смеркалось. Трудно было оторваться от великолепной картины. Принцовы острова остались уже позади нас и своими живописными контурами напоминали острова Неаполитанского залива. Наконец, и они стали пропадать вдали, во тьме ниспускающейся ночи. Оставался один Олимп, которого снежная вершина долго светилась перед нами как маяк, и тот исчез. Я посмотрел вперед: кругом море; азиатские берега недалеко, но они низменны и ночью не видны.