Вот и снова у берегов Ольхона лодка подлеморцев. В этот раз они приплыли не на маленькой «хайрюзовке», а на большой «семерке». Взглянешь сперва и ничего не поймешь. Цветные бабьи платки в лодке. Уж какие там партизаны! Смех… То проклятый гнус жить мешает «рыбакам». Приглядишься попристальнее — народ-то все на подбор — крупный! Вместо Ганьки сам Волчонок, за Петьку Туз Червонный, Гордей стоит на корме, а рядом Кешка зорко вглядывается в скалы берега; гребутся Воронин с Самойловым.

— Кешка-то покажет «муры» тебе, не захочешь.

Прихватили омулевые сети, бочки, соль, даже вешала не забыли и треногий таган с артельным котлом. Потому смело проплыли на веслах по Малому морю и на вечерней зорьке рядом с местными «бакланами» выметали сети.

Кешка глядит на скалы. Вот сейчас явится Цицик! Разве сравнишь прошлый приезд на Ольхон с этим? Сколько страху-то натерпелись, пока читинцев довезли да к «делу» определили. А нынче — благодать! Солнце плывет над головой. Цицик белеет на скале. Кешка ни черта теперь не боится. Лихость пришла. И Цицик машет ему!

Волчонок ткнул в бок Кешку, показал на прибрежную скалу.

— Я уж давно заметил, — улыбнулся Кешка. А сам гонит время. Скорей бы уж!

— Эта Цицик… белый одежда, — говорит радостно Волчонок.

— Она.

Вдруг Кешка случайно взглянул на гору — там полыхал огонь. Кешке он показался зловещим.

— Мужики, дело худо… — тревожно сказал он. — Вон, видите, дым на горе? Это условный знак.

— Как же теперь? — придвинулся к нему Гордей.

Кешка молчит.

На берегу лают собаки. Ревет скот.

«Беда, значит, на Ольхоне белые…» — Кешка мрачно глядит на мутный дым горы.

— Спать надо… Подыматься рано будем, — тихо сказал наконец он.

Утром, выбрав сети, подлеморцы пригреблись к берегу и, облюбовав небольшую бухточку, между двух скал, поставили лодку на якорь.

— Дя Гордей, сушите сети, солите рыбу, а я схожу в разведку.

…Кешке нравится Ольхон. От Малого моря на многие километры открытая взору равнина. Постепенно подымаясь, упирается она в лесистые высокие горы.