Вот взобрался Кешка на небольшую, открытую всем ветрам сопочку и уселся на гранитную плиту.

«Место-то Цицик выбрала по своему вкусу — любит высоту».

Сзади послышался гулкий топот. Кешка оторопело оглянулся — совсем рядом она: лицо без кровинки. Скакун, испугавшись Кешку, вздыбился, зафыркал, заплясал на месте.

— Здравствуй, Цицик! — поднялся Кешка, взял Гои-хана под уздцы, успокоил. Смотрит не отрываясь на Цицик.

Цицик мотнула головой. В глазах — радость и страх, губы дрожат.

Наконец соскочила с лошади, шагнула к Кешке и, опустившись на траву, заплакала.

Кешка обнял ее.

— Хорошая моя… не плачь… не надо…

— Я… Я… думала… тонули вы, — сквозь рыдания сказала Цицик и уткнулась в его грудь.

Немного успокоившись, снова взглянула на Кешку. Распахнуты широко ее ярко-синие глаза. Они призывно поют извечную песню. И у той песни нет ни слов, нет ни начала и ни конца, но она всем близка и понятна.

Не может Кешка дышать, не может глаз отвести. Вот он жарко припал к Цицик… Долго в забытьи слушал, как торопливо, испуганно стучит у ее виска кровь. Потом поднял ее. Распустившиеся русые волосы развевались на ветру, падали, легкие, на Кешкино лицо. Цицик засмеялась…

Осторожно, боясь потушить ее смех, поставил он Цицик на мох, отошел от нее на шаг. И снова глядит. Светлая, светлая… — вот будущее… Вот что такое их революция. Из легенды, из сказки Волчонка… стоит перед ним Цицик.

А Цицик счастливая сама шагнула к нему, прижалась.

…Она легонько дотронулась до Кешкиной руки, нехотя отодвинулась от него.

Кешка только теперь пришел в себя и заметил подходившего человека.

— Кто идет? — встревожился он.

— Эта… с бабаем обратно пришла… второй Москва ходила…

— A-а, читинец!.. Да это ж Федор!

Цицик застыдилась, вскочила на коня и умчалась в сторону дома.