Алганай склонился над ней.

— Жива!.. Скоре доктор!.. Скоро ходить нада! — старик резво взобрался на телегу. На миг повернул к стоящему истуканом Кешке ненавидящее лицо, погрозил кулаком:

— Ты не ходи!.. Не ходи!.. Убить буду!

Лодка подлеморцев уже далеко от скалистого юго-восточного берега Ольхона. Кешка, хмурый и мрачный, сидит на корме и следит за мчащимся от него островом. Скалы пусты. Он не замечает, что происходит в лодке.

А рыбаки тоже мрачны. Волчонок, как и Кеша, смотрит на берег. Когда-то, давным-давно, Цицик, появившись над разбушевавшимся морем, спасла ему жизнь.

Гордей перебинтовал Тузу рану. Матерится Туз.

— Чево, растак-перетак, удумал эту царапину тряпкой обматывать! — Уселся в нос лодки, курит.

Воронин с Сенькой изо всех сил налегают на весла.

Вдруг со скал грохотнуло, раз… второй… третий. Замельтешили серые мелкие фигурки казаков.

Кешка злобно следил, как беспорядочно и бестолково носятся они. Пули не могли уже достать подлеморцев — лодка с драгоценным грузом в открытом море.

— Так-перетак вас, — во всю глотку дразняще кричит Туз.

Ганька сразу же узнал место, где в прошлом году его бабай провалился в глубокую яму. Высоко в горах тот чудесный грот из бело-розового мрамора. В нем бьет из недр земли горячий источник, а по соседству можно утолить жажду холодной ключевой водой.

— Бабай, ты говорил мне, что это чум самого Ган-Могоя.

Волчонок нехотя улыбнулся.

— Ванфед прогнал Ган-Могоя.

Теперь в гроте, в полной безопасности, лежат раненые и больные партизаны. Их лечит толстый, угрюмый фельдшер, ему помогают две женщины — сестры милосердия.

— Говорят, скоро кончится война, белых гонят, слыхал, нет? — пытает Ганька отца.

Волчонок суров, неразговорчив. Видать, собирается в дальний путь: в переметные сумы, сшитые из нерпичьей шкуры, складывает продукты: вот мешок с сухарями, соленые омули, а еще сунул несколько апчанов[108]. Сверху уложил котелок, деревянную чашку…