Барон Стренге обосновался в деревне Уро.

По всем селам и улусам уезда стали рыскать каратели в поисках большевиков и сочувствующих им граждан.

Начались аресты, допросы и порка крестьян.

Монка Харламов по «болезни», как говорит он сельчанам, получил в зубы белый билет и теперь сидит дома. Тянет самогонку на гулянках, пакостит, как и в детстве…

Как-то в вечерних сумерках Монка сунулся под сарай, к конуре старого Арабки — утром собрался сохатого погонять. Пес радостно взвизгнул, начал лизать хозяина.

В соседнем огороде раздался шорох лыж. «Кто-то из лесу, небось угнал теперь сохатых подале», — подумал раздраженно Монка. Глянул в щелку.

И от неожиданности вздрогнул. Не поверил своим глазам.

Совсем рядом, прижимаясь к забору, крадучись, идет Кешка Мельников. Дошел до бани, сбросил лыжи и, оглядевшись, вошел в нее.

«Это почему же он спрятался в бане Короля?.. Э-э, ведь у Ефрема-то казачий урядник квартирует… Он не посмотрит, что Кеша — хозяйский сынок… Затесался в большевики — получай пулю».

На бледном Монкином лице злорадная улыбка. Мстительно вспыхнули болотной мути глаза.

«Вот теперь-то, Кешка, узнаешь, как умеет Харламов втихаря кусаться!.. Ой, больно тебе будет!.. Ой, больно!.. И никто не догадается, из-за кого тебе так больно… Монка может и слезу пустить по убиенному рабу божьему Иннокентию…»

Монка оттолкнул пса, пригибаясь, пробежал в ограду. Два прыжка — и в избе.

— Что, сынок, будто чумной какой? — спросила мать.

Молчком накинул шинель, выскочил на улицу. Пока шел до Мельниковых, чуть пристыло возбуждение.

На широком дворе Мельниковых казаки возились у лошадей. У амбара пьяный Ефрем лез целоваться к уряднику.

— Ты слухай меня… У меня тебе как за пазухой. И накормлю, и папою.

Урядник был пока трезв, по кирпичный цвет уже покрыл и щеки его и шею.

Монка подошел к крайнему казаку.

— Дай, служивый, прикурить, — попросил он. — Мне бы с урядником надо покалякать… Сурьезное дело к нему.