Арестованных везли крестьяне на своих неуклюжих санях. Люди сидели, сбившись в кучку, не шевелились. Их быстро покрыло слоем снега. Конвойные казаки в своих косматых папахах походили на черные привидения. За ними, каркая, летело такое же черное воронье. Наверно, от карателей пахло кровью. Эту птицу не обманешь.

Кешка сидел тесно прижавшись к Ширяеву. Он ни о чем не думал. Пристально вглядывался в постоянно меняющиеся зыбкие края облаков. Снег мешал смотреть, он падал в глаза. Кешка жмурился, снег таял. Снова истрепанное облаками мутно-черное небо. Снова снег. И все равно это жизнь…

На горячем коне крупной рысью несся от села всадник. Наконец он домчался до обоза, резко осадил коня. Из-под черной папахи — зелень властного бешенства.

К нему тут же подъехал подхорунжий, отдал честь.

— Остановить! — крикнул Стренге. — Здесь довольно уютно!

Люди медленно слезали с саней.

Вот они стоят все, тесно прижавшись. Снова крики, приказ. Их ведут в сторону от дороги, ставят в ряд.

Кешка ткнул локтем Ширяева.

— Братуха, я у тебя веревку-то почти перегрыз. Дерни руками — и она слетит.

— Ну и что? — не понял Ширяев.

— Беги… до камышей, а там…

— А ты, Кеша?

— Мне не только руки, ноги-то спутали…

— Вижу, но все же… Ладно, отодвинься, Кеша…

Ширяев, согнувшись, рванулся в сторону. Кешка замер.

Пришпоренный конь ротмистра вздыбился — и кинулся за беглецом.

Ширяев уже был недалеко от камышей. Еще миг — и он скроется в них. Но в это время Стренге настиг его, приподнялся на стременах, резко взмахнул саблей…

Кеша в ужасе закрыл глаза.

Распаленный Стренге подскакал к казакам, визгливо крикнул:

— Кончайте гадов!