— Слушаюсь, ваше благородие!

Долго ходил ротмистр по просторной комнате, сложив руки за спину, ломал тонкие длинные пальцы.

Затем подошел вплотную к подхорунжему, истерично закричал:

— Баба, а не казак!.. Юбку тебе вместо шаровар с лампасами!.. Как это догадался из рук отпустить Кабашова?! Скажи, как?!

Долговязый подхорунжий часто-часто заморгал.

— Кабашов не выдержал экзекуции… мы его, мертвого, выбросили в огород… Его утащили родственники хоронить.

— А говорят, что он живой… Садись, Кузьма, — успокаиваясь, пригласил Стренге помощника.

— Да врут, ваше благородие!.. Уделали до смерти…

— А ну-ка, полюбуйся вот этой бумагой. Сегодня один эсер мне дал…

Подхорунжий взял лист и, запинаясь, глухим голосом начал читать:

— Список большевиков уезда: …Волгин, Вишняк, Даненберг, Кабашов, Комор-Вадовский, Лобанов, Мельников, Пономарев, Ромм, Эренпрайс…

— Вот сколько их… только одних главарей!.. Кроме Мельникова, все на воле.

Стренге, скрежеща зубами, заметался по комнате.

Резко остановился перед помощником:

— А тех, что у нас в подвалах, — в расход!

— И Мельникова? — неуверенно спросил подхорунжий.

— Тоже!.. Бесполезно держать. Ничего не скажет… Я уж насобачился на них… Вижу, из кого можно вытянуть, из кого нет!

Древние февраль называли лютень. А в эту жестокую годину он был особенно лютым. Воробьи по пути от избы до амбара, замерзая на лету, падали под ноги людям.

В тот день — первого февраля 1919 года — солнце как специально спряталось за лохматые траурно-черные тучи. Дул резкий «баргузин». Сыпал снег.