— Сами вы гады! Да здравствуют Советы!.. Смерть тиранам! — звонко, с ненавистью крикнул Кешка.

Раздался залп. Люди попадали.

Из груды неподвижных тел с трудом поднялся, опираясь на руки и колени Мельников. Он встал во весь рост. Вспыхнули рыжим под внезапно появившимся солнцем волосы, по щеке текла тонкой веревочкой кровь. Кешка изумленно поглядел на высунувшееся к нему солнце. Потом встретился взглядом с бароном Стренге.

— Изверги!.. Проклятые!.. — Тяжело выговорил Кешка. И вдруг улыбнулся. — Чуешь конец, сволочь?

Барон Стренге спешился и, раскачиваясь на тонких ногах, подошел к Иннокентию.

Солнце уже снова ушло за черные густые тучи.

Кешка попытался разорвать веревку, стягивающую его руки, но не смог. В ярости от собственного бессилия шагнул к Стренге, плюнул ему в лицо.

Взбешенный Стренге выхватил кортик, ткнул Кешке в глаз, во второй.

Кешка замотал ошалело головой.

С саней подводчиков раздался душераздирающий женский вопль. Девчонка лет пятнадцати забилась в судорогах.

Подхорунжий сморщился и, приставив дуло нагана к виску Мельникова, выстрелил.

В просторной избе богатого селянина пьяная оргия.

Ротмистр Стренге мрачен от неудачи. Были у него в руках Кабашов с Мельниковым… Были… но ни о чем не рассказали.

Стренге пил и не пьянел. Он находился в каком-то болезненном состоянии, скорее всего в полусумасшедшем бреду. Перед ним голубел Кешкин изумленный взгляд.

Один из пьяных опрокинул курятник. Закудахтали куры, закричал петух.

— Успокой, подхорунжий! Кур на мороз, петуха напои вином! — приказал Стренге.

Кешкины голубые глаза…

А подхорунжий уже, раскачиваясь, шел к курятнику. Вот он вылил недопитый самогон в корытце, накрошил хлеба и сиплым бабьим голосом стал кликать:

— Типа-типа-типа! Куть-куть-куть! Перед смертью-то хватани горячего!

Петух начал жорко клевать месиво.