Через несколько минут опьяневшего кречета вытащили из курятника. Кречет отчаянно кудахтал, отбивался, клевал руки.

— А ну, урядник, «барыню»!

Усач лихо растянул гармошку.

Один из пьяных выдернул из хвоста несчастной птицы два пера, воткнул их в глаза петуху и отпустил его на пол.

От страшной боли слепой кречет прыгал, перевертывался, падал и снова подпрыгивал. Его крик заглушал дикий хохот людей и звуки разухабистой «барыни».

А перед пьяным Стренге плыл Кешкин голубой изумленный взгляд.

…Байкал застыл в бело-голубой неподвижности, будто и не жил никогда бойкой жизнью транжиры и богача. Нерпы не боятся, что их «упромыслят». Лед не тревожат мужские шаги. Война… Потому так спокойно и равнодушно застыл в неподвижности Байкал.

В далеком Онгоконе в маленькой избушке — дым коромыслом!

В руках Петьки Грабежова весело звенит балалайка. У Ганьки две ложки в такт «барыни» отбивают дробь.

Ульяна вывела на середину своего Ванюшку:

— Ну-ка, женишок, спляши-ка перед своей невестушкой!

Вера, смеясь, подтолкнула кудлатую Анку.

— А невеста-то смелее жениха!.. Скорее на середку выскочит!

И верно!.. Топнула ножкой Анка, подбоченилась и пошла прыг-скок! Да так ловко!

Постоял, набычившись, Ванька Мельников, потом улыбнулся, раскачался, как заправский могутный мужик, да как на одном месте затопает, да запрыгает враз обеими ногами!.. Пошло! Не уймешь!

А в степи… у дороги… лежат окровавленные трупы.

Луна выглянула сквозь тучи, осветила с пустыми глазницами Кешкино лицо и спряталась испуганно.