У теплой бармашницы открыл отверстие и наклонил над лункой. Из нее посыпались маленькие, юркие, темно-зеленые бармаши.

Не успели бокоплавы спуститься и до половины воды, как на них набросились хищники. Кишмя кишат красавцы хайриузы! Ганька быстро размотал леску, спустил удочку в лунку.

Десятка два крупных рыбин словил.

Смеясь и приплясывая, подскочил к другой лунке — высыпал в нее добрую пригоршню бармашей, взглянув на Петьку, помчался долбить третью лунку.

Так и не заметил рыбак, как солнце легло на острозубые гольцы Онгоконского хребта, подержалось чуток, потом утонуло в пурпурных облаках.

— Домой, Ганька-а! — услышал он Петькин зов.

Скорей домой. Бабой всего на два дня вырвался — ужо обрадуется улову.

…Еще во дворе услышал веселый смех, выкрики Анки. «С отцом играет, наскучалась», — подумал он и гордо занес в избу куль рыбы. Нарочно пригнулся, задышал напряженно, будто тяжесть неслыханная.

Волчонок обрадовался, засмеялся, кинулся к сыну.

— С промыслом, сынок!

А сынок изменился. Глядит на него Волчонок, не наглядится. Голос огрубел, движения стали уверенными, чувствуется в них сила.

— Смотри, Ганьча, какой ты. Кормилец. И когда успел?

Из подполья вылезла Вера. Сияет.

— Отнеси рыбу-то в чулан, да грейся едой.

Анка тряхнула кудлатиной и повела отца в угол.

— Вот, стой здесь!

Повернулась к матери за подтверждением такого «сурового наказания».

Вера рассмеялась.

— Так, так, доча! Правильно. Пусть долго не ездит по тайге. Совсем про нас забыл.