Алик был непреклонен:

— Спроси у моего папы!

— А может, твой папа и не знает… — Человек по натуре мягкий и тактичный, Ленька не мог заявить так безапелляционно, как сделал бы Алик, что папа его ничего не понимает.

— Не знает? Мой папа все знает! Думаешь, если у тебя нет папы…

Подслушивать чужой разговор нехорошо, я это знала. И все же я не выдержала:

— Леня! Иди сюда!

Он не убежал, как вчера. Он только приподнял плечо, словно намереваясь защититься. Скрывать и притворяться, что ничего не слышала, я не могла!

— Дедушки могут… Дедушки бывают капитанами! Я знаю!

Ленька остановился, глядя на меня с недоверием.

— А капитаны, которые в войну топили фашистские корабли!.. А капитаны дальнего плавания!.. Они плавали и сто, и двести лет назад… Так почему же дедушки не могут быть капитанами? Могут дедушки быть капитанами!

Это была целая речь. Без связи, без конкретных имен и исторических примеров… И все равно это была речь в защиту дедушек-капитанов.

И Ленька расцвел! Ленька поверил мне. Поверил потому, что я поверила ему. Потому, что мы поверили друг другу!

— Ага! — с видом победителя поглядел он на Алика.

— Подумаешь!.. — Алик был побежден.

…И вот мы пришли в Саратов. Теперь, прижившись и став на нашем теплоходе своим человеком, Ленька, наверно, мог бы плыть до самой Астрахани. Но дело было сделано, телеграмма в Саратов была отправлена еще из Москвы, и бабушка с дедушкой ждали Леньку на пристани.

Худой и загорелый, в пестрой тюбетейке и коротких штанишках, не оглядываясь, Ленька важно шествует по саратовской набережной. С одной стороны он держится за бабушкину руку, с другой — за дедушкину.

У дедушки черная форма морского офицера. На боку у дедушки кортик. На фуражке золотой якорь. А на золотых погонах три большие золотые звездочки — капитан первого ранга! Можно лопнуть от зависти.

А Ленька даже не оглянется на наш теплоход, на нашу палубу, на нас с Аликом.

И мне почему-то делается одновременно и грустно, и радостно.

Как все же хорошо, что у Леньки есть такой дед!..