Дети не способны были понять его. У них это все еще было впереди. А жене хватало забот: внуки, болезни, дача…

Знал, что уже ничего не изменишь, не исправишь, жена тоже смирилась, махнула рукой: хорошо хоть, до осени дотянули, хоть успели сделать запасы на год. Ждала, что будет дальше. А дальше было то, с чего начался этот разговор: Дробыш поменял квартиру и переехал с женой в Алупку.

* * *

Он ступил на родную землю, посеребренную январским инеем, и почти физически ощутил, что́ потерял, оставив ее, эту землю. С каким счастьем променял бы он теперь все декоративные красоты юга, все эти клеенчатые пальмы и магнолии с их сладким приторным угаром на один только такой хрустальный день… На крыльях вернулся бы сюда назад. Но легко сказать — вернулся бы…

На одно лишь мгновение где-то в сознании мелькнуло, чего стоил ему этот переезд и обмен квартиры, вся пропасть бумажек, все очереди, объяснения и формальности в горсоветах, домоуправлениях, пока разрешили ему обмен и прописку. А хлопоты со всем многолетним скарбом, с вещами, которые можно было не брать с собой, даже выбросить и в то же время жалко оставлять, хотя и везти в меньшую квартиру не имело смысла, и все же приходилось везти, отлично понимая, как нелепы и напрасны эти старания.

…Дробыш не позвонил из аэропорта никому из прежних друзей, не попросил машину. Не выносил, когда его жалели. Не хотел слушать неизбежных в таких случаях укоров: дескать, зачем понесла тебя нелегкая на юг, зачем понадобилось тебе море. Всего этого, как и мудрых советов, он наслушался еще, когда собирался менять квартиру и переезжать. Тогда, будучи здоровым, он старался за шуткой скрыть обиду. Она ныла в нем, как старая рана: друзья очень охотно давали ему советы, но еще охотнее искали повода не встречаться с ним, когда ему нужна была их помощь.

Дробыш никому не стал звонить, и, пока жена битый час мерзла в очереди на стоянке такси, пока он ждал ее в необъятном, как ангар, модерном холле аэропорта, им постепенно снова овладели слабость и безразличие, которые навязала ему какая-то скрытая разрушительная сила. Эта сила изо дня в день крушила его, крушила всю его жизнь. Он никому об этом не говорил — раньше такого с ним, даже когда очень тяжело болел, никогда не случалось, однако теперь, прислушиваясь к себе, он нисколько не сомневался: это конец.

И когда они с женой наконец приехали, не заезжая даже к детям, сразу в клинику к Никите Ивановичу, Дробыш еле поднялся на второй этаж.

Никита Иванович в белой докторской шапочке, в хрустящем крахмальном белом халате, увидев его на пороге своего кабинета, откинулся на спинку кресла.