— «…парфюмерах, кожевниках, ткачах пенагонских, чьи изделия, поступающие к нашему королевскому двору, всегда радуют нас». Это факт, это он не соврал… только на первое место — все-таки шорников. «Восхищенная молва доставила нам данные и о тех необычайных талантах, коими наградили особу нашего гостя златокудрый Аполлон и его Музы…»

В этом месте король обменялся выразительными взглядами со свояченицей… Ясно же было: самому Канцлеру, с его особым сегодняшним насморком, не подвернулся бы под перо этот златокудрый с Музами… Какая-то скорпионья жидкость была в этой кудрявой фразе, и капнули ею не для гостя-слушателя, а, похоже, — для оратора самого!..

А гость вдруг засмущался ужасно:

— Полно, Ваше Величество… каких еще «необычайных»? Стоит ли? И вовсе это не молва восхищалась, а наша Пенагонская энциклопедия, я же знаю…

— Ну и что? — вмешалась Альбина. — Ведь там не выдумано, что вы в Королевском балетном театре выступали? Танцевали главного мотылька какого-то?

Эти слова причинили настоящее страдание принцу Пенапью! Всерьез говоря, выступление такое было на самом деле, но только один раз. Пробное оно было, неофициальное. Можно считать, репетиция. Прогон. И в зале сидели, слава богу, только папа с мамой… А в энциклопедии (деликатнейший принц обозвал ее подлой!) напечатали, что успех был грандиозный, триумф… И принцу долго нельзя было поднять глаза на людей. Знали же люди, знали и радовались, что в балете «Легковерная любовь к огню» партия Первого мотылька не досталась выскочке августейших кровей! Ее, в конце-то концов, артист танцевал! И справедливо! А из-за Пенапью и неуклюжих его попыток только всю труппу задерживали зря, перенося премьеру с марта на май! Да если б и научился он делать это прилично, все равно — на публике, при полном зале, он просто умер бы! Сразу! Еще до первого фуэте! Этот балет, напоминавший королю и еще кое-кому о конфузе наследника, вообще мог быть запрещен ко всем чертям! Дирижер был на волосок от казни, от виселицы! Вот какой вклад в искусство мог внести он, принц Пенапью! Спасибо, удалось папу уговорить, чтобы он этого не делал…

Королева хотела успокоить его, — он так, бедный, разволновался… Принц стал полностью розовым (с сиреневым отливом) и продолжал объяснять:

— Помилуйте, но я-то знаю, что не было «восхищенной молвы»! Может, еще будет когда-нибудь… хотелось бы… но пока нет.

Оттилия выразила мнение, что подобная скромность — сама по себе талант, но ей лично обидно за королевскую речь, которую не дослушали, скомкали… Она вызвалась подытожить главное в этой речи. Но король сказал «я сам» и был краток: