Лариэлю не передавалась почему-то такая ее жизнерадостная вера. Уходить, уезжать отсюда? Куда? В один из воздушных замков? В райский шалаш на двоих?.. Со слов отца Лариэль знал, что у Золушки прямо-таки талант — прелестно рассказывать сказки… Так чем отвечать на письмецо, которое держал он в руках? Сказочкой о бессмертной любви? Возвышенным стихотворением?

— Скажи: ведь они все врут про тебя?.. Или кое в чем нет? — услышал Лариэль ее вопрос, заданный очень осторожно. И отвечал, усевшись на подлокотник кресла, как в седло:

— Про меня — врут, да. А про тебя? Вот представь: не пишут тебе все это, а в глаза говорят… Как бы ты им ответила?

— Никак… Зачем я стану им отвечать? Или я должна нравиться негодяям?

Нельзя было не отметить: гордо сказано… просто по-королевски. А все-таки, считал принц, стоит полюбопытствовать: что имеют в виду канальи-«доброжелатели»? Как она выглядит, если смотреть их глазами? И Лариэль нагнулся за «шпаргалкой» барона-карлика, валявшейся под столом, достал ее и разгладил.

— Гляди-ка… третьего дня тебя видели на птичьем дворе: ни свет ни заря тебе понадобилось собирать яйца из-под наседок! Зачем это? Может, птичниц наших уволить — принцесса сама с их работой справится?

Теперь дальше… Ты знаешь, я стою за хорошее, приветливое обращение с прислугой, люблю пошутить с ней и прочее. Но если не пересаливать! Говорят, ты просто-напросто подружилась со служанкой по имени Люси! Извини, но это странно и раздражает придворных…

И еще. Тетка Гортензия заглянула на урок, который тебе давали, и в ужасе увидела, что ты и твой учитель грызете семечки! Что это за урок был? Игры на арфе?

— Нет. Придворного этикета урок, — сказала Золушка, страдая от своих ошибок, но все еще не считая их такими уж грубыми. — А в чем дело? Тыквенные семечки, каленые… Учитель щелкал и нахваливал!

Принц вздохнул и продолжал: ее самоотверженный уход за папой, разумеется, ничего, кроме благодарности, вызвать не может. Но палку перегнуть и в милосердии можно. Кое-кто говорит, что она уже чуть ли не клистиры ему ставит!

— Пока нет, нужды не было, — спокойно отвечала Золушка (только потухшим каким-то голосом). — А если понадобится — почему бы и не сделать, ничего тут смешного нет: старички, когда болеют, — те же дети беспомощные.

Лариэль молча походил по кабинету и подвел итог: в чем правы те, чьими глазами он сейчас попробовал увидеть ее? На ее лбу прямо-таки проступает клеймо такое: ЗОЛУШКА! Та самая Золушка, которую решено было забыть!

Странное дело: она не потупилась, не отвела глаза. Она сказала: