Барон Прогнусси не соглашался считать это озорством. Он требовал! Юный шутник обязан вернуть двум гвардейцам их ружья, превращенные в две ветки жасмина! Боевое оружие — не чета таким пустякам, как жасмин… это оскорбление армии, урон казне… и вообще произвол, безобразие! И еще: когда в его потасовку с гвардейцами вмешались господа Коверни и Посуле — мальчишка, по словам барона… склеил их! Спинами. Как сиамских близнецов! Два члена Совета Короны и в общем приличных человека оказались в смешном, унизительном, невозможном положении! Юный гость принцессы обязан немедленно прекратить этот фарс.

Принц согласился: да, это уже черт знает что… И спросил Золушку: почему ее приятель ведет себя здесь по-неприятельски?

Она сказала:

— Не знаю я, могу только гадать… Если я правильно догадалась — он защищает меня! Затем и пришел, наверное… А где он меня ждет?

Барон отвечал: такой озорник не может, само собой понятно, ждать ее у фонтана, или у театра, или, например, в кондитерской… Его место, как легко догадаться, не столь удобно и приятно, но он же сам как бы напрашивался…

Язык карлика Прогнусси еще произносил что-то, а в глазах его заерзал, запрыгал, заметался страх! И в глазах Лариэля тоже… И во взгляде Бум-Бумажо…

Все они как-то сморщились — не только лицами, но, казалось, еще и телами. Дело в том, что принцесса Анна-Вероника, она же — Золушка, была сейчас такой, какой не видели ее никогда: она выпрямилась, во взгляде и на щеках ее горел гнев, и в руках ее была та самая палочка, запросто отобранная у принца минуту назад, а сейчас — засветившаяся вдруг, словно была прозрачной, а внутри ее пустили грозный электрический ток! Золушка скомандовала:

— А ну, отпустите мальчишку! Сию же минуту! Не то я сама превращу вас в гусей… Всех!

Трое мужчин оцепенели перед ней.

Самое печальное — что принц окончательно терял лицо в эти минуты. Заговорил жалкой скороговоркой, какой ни разу от него не слышали прежде. Не сводя глаз с палочки, напоминал о любви… Удивлялся: куда ж она вся испарилась, любовь-то? У него-то — нет, по-прежнему на своем месте… отчего ж у нее-то прошла?

Ну хорошо, он на любви уж не настаивает… но тогда пусть вспомнит о милосердии хотя бы! Принц, обращенный в гуся?! Но за что?! Несправедливо же — объединять его с врагами ее, с гонителями! Они из разного теста…

Она сняла с себя Лариэлеву куртку. Аккуратно повесила на спинку стула. Ночная сорочка больше не причиняла неловкости. Возможно, потому, что эти трое — они уже не казались мужчинами… в достаточной мере. Ее спрашивали, куда же она теперь, — она отвечала: на воздух… Она отмахнулась от предложения барона вызвать сюда начальника тюрьмы, чтобы отдать ему новые распоряжения насчет юного арестанта. «Не стоит… мы уж без вас, сами…» Она пошла, и по коридору вслед ей летели обещания Бум-Бумажо прославить ее в стихах, если она освободит его от гусиной лапы…