И он отказывался наотрез. Упирался, сколько мог. Золушка взяла его за воротник курточки и притянула к самой решетке. Вплотную приблизила к его лицу свое — лучистое, заплаканное, несравненное…

— Не запугивай ни меня, ни себя! — сказала она тихо. — Я прошу, я очень тебя прошу… Ну придвинься еще чуток… — Она поцеловала Жан-Поля! — Я вот как тебя прошу!

Вы смогли бы устоять на его месте? Он не сумел.

— Ну что, что ты наделала… зачем?! Теперь у меня вся геометрия в голове раскиснет… — пробормотал Жан-Поль, но слова и самый тон означали капитуляцию. Теперь и ей предстояло угощаться заколдованным яблоком, которое начнет исчезать еще до первого укуса… а за ним и она сама…

* * *

Перед тем, как растаять…

Не будем рассказывать, как это все проделывалось, из каких моментов состояла эта Волшебно-геометрическая процедура. Дело в том, что перед Гиперболическим Пространством сам автор чувствует себя обыкновеннейшим бараном перед новенькими воротами… Хоть убейте, не знает автор, где там единственная гипербола проходит и как изловчиться, чтобы ей, этой «кривульке», была «ортогональна» полоска света из-под тюремной двери. Дело в том, что троечник Жан-Поль по сравнению с автором был Леонард Эйлер или Николай Лобачевский, величайший то есть математик! Как же описывать то, в чем ты — ни бум-бум? Интересно: а что вы сами думали о волшебниках? До этой главы? (Понятно, что не о рыночных факирах, не о балаганных колдунах я спрашиваю — берем настоящий уровень, не ниже того, на котором эта профессия представлена в нашей повести!) Вы думали, вся их сила сверхъестественная — в той палочке? Что они могут быть невеждами, а вооруженные этой штукой — делаются мудрецами? Без труда? Вздыхаю и прошу прощения, но решительно отбираю у вас эту легкомысленную надежду! Гляньте-ка еще раз на две строчки формул в начале этой главы… Их, напомню, писал чародей-троечник!

…Но довольно болтать — минуты оставались, всего лишь несколько минут до ухода в другое измерение, когда Золушка спохватилась: кое-кто на нее надеется… ждет помощи от нее.

— Стоп, — сказала она. — Ты ведь здорово набедокурил, когда тебя во дворец не пускали… Было, правда же? Собираешься загладить это, исправить? Я сама видела гусиную лапу у одного министра… А еще двоих ты склеил спинами, говорят… Ну за что?

— Слушай-ка… твоя доброта — она имеет границы или нет? — Жан-Поль глядел на нее изумленно. — Неужели тебе неохота насолить всей компании, всем этим шакалам и гиенам? За то, как они обошлись с тобой?!