А Инфанта перебирала кассеты и в результате нашла музыку, соответствующую событию: Моцарт, «Турецкий марш»!

Филипп не расставался со своей пьесой в новенькой пластиковой одежде. Оглаживая ее, спросил:

— Чем же вы их воспламенили так?

— Почему я? Это вот она! — ткнула Инфанта в переплет.

— Ну-ну-ну, не надо так — мне уже чуть больше пятнадцати… Я обязан вам, слов нет. Ваше вмешательство — само по себе сказочный сюжет! Бедняга Кеглиус — он вам послушен, как этот… Вергилий! Но вот придет на пьесу публика… Если придет. Видите ли, есть мнение, будто все так упростилось и оголилось, что искусства не требуется… что оно у нас при смерти… И будто сборы сейчас может делать только офицерское варьете или заведения в этом духе. Тоска, не правда ли?

— Тоска! Но я не верю… Это чье ж такое глупое мнение?

— Неважно. Многих! Я тоже сопротивляюсь ему, как могу…

Он оглянулся: там, у дверного косяка, Лины больше не было. Зато она возникла в другом углу — нечесаная, злая, рядом с уличной водонаборной колонкой.

— Не наивничай, брат! — хриплым голосом стыдит она Филиппа. — Какие сказки могут быть в Каливернии? Какие, к чертям, метафоры? Перед тобой идолище в противогазе, а ты подносишь к его хоботу фиалки!

— Сеньор Филипп… По-моему, вы не со мной говорите… Вы «не в игре»!

Его ответ опередила Лина — видение Лины, яростно качающей воду:

— Отойди… я сама, это не трудно. Тебе ведь как сказано? Чтобы в десять утра твоя папка была уже в театре! Нежный товар… скоропортящийся… в полдень может уже заваниваться…

Наваждение было страшно реальным: например, вода из колонки лилась-таки в ее большой бидон!..

Филипп остановился перед Инфантой и озадачил ее мрачностью тона даже больше, чем смыслом вопроса:

— Сеньорита, скажите, пожалуйста: я что-нибудь просил у вас?

— Вы?.. У меня? Нет…