Марья Трофимовна мешала на сковородке поджарку.

— Анатолий, что ли, явится?

— Не знаю, не знаю, это нас не касается, — запела Танечка.

— Кто ж еще. Опять последнюю копейку ребром поставила. Серебряную головку принесла.

— Она женщина самостоятельная. Это ее личное дело, я так считаю, — заявила Танечка.

Марья Трофимовна отступила:

— А я ничего не говорю.

Раздалось три звонка. Александр Семенович удивился. Это к нему было три звонка. Он было подался к двери, но Танечка удержала его:

— Это не к вам. Это раньше Гале так звонили.

Сквозь стеклянную дверь кухни Александру Семеновичу было видно, как по коридору пробежала Галя. Потом он, помедлив у дверей, увидел невысокого, как ему показалось — невзрачного, молодого человека.

— Анатолий, — удовлетворенно отметила Марья Трофимовна.

— Отец? — вдруг спросил Александр Семенович.

Марья Трофимовна усмехнулась. Зато Танечка отозвалась с жаром:

— И ничего подобного. Отец у него Леня, Галин муж. Галин муж. Мы все его отлично знаем. Он позапрошлой осенью у нас здесь жил, а сейчас на зимовке. Очень симпатичный, и Тимка на него похож.

— Ладно тебе, выключи чайник, — сказал Костя, — не видишь, кипит, разрывается.

Они лежали на тахте. Горела маленькая лампа-ночник. На столе белела скатерть, пахло вином и апельсинами. За окном сыпала мокрая крупа, а в комнате было тихо, и Тимка спал, раскинув в стороны ручки. Когда по улице бежала машина, светлые полосы проплывали по потолку.

Все было как раньше. Он говорил: «Если ты захочешь, можешь быть такой, как никто. Особенной. Я от тебя просто балдею».

Ну хорошо. Пусть это сказано в такую минуту, когда слова ничего не значат, но ведь было и другое: «Ты умная. Ты все понимаешь». — «Это хорошо?» — «Не знаю. Наверное, все-таки хорошо. Не люблю дур».

Анатолий пошевелился: