Харви перестал его слушать. Он уже понял, что представляет собой Филдинг, составил о нем окончательное и беспристрастное мнение. Как и сказала Элисса – джентльмен. О боже, что за слово! Но Майкл был джентльменом во всем кошмарном архаичном смысле этого понятия. Добрый, очаровательный, благожелательный, и мухи не обидит. Он не мог, нет, просто не мог враждовать ни с кем в мире. И он никогда не бывал серьезен. Да, вот в чем дело – серьезность была для него чем-то невозможным. Он не спорил. Если ему возражали, он, рассмеявшись, менял тему и забывал об этом навсегда. Что касается ревности, то он совершенно не был способен ревновать. Сначала это сбивало Харви с толку. Но теперь он с абсолютной уверенностью осознал причины легкомысленного равнодушия Филдинга. Любовь не имела для него смысла. Он был привязан к Мэри, и только. Как часто Харви собирался с силами, чтобы бросить Филдингу прямо в лицо, твердо, оскорбительно: «Послушайте, я люблю вашу жену!»

Но от этого не вышло бы ни малейшего толка. Филдинг не возмутился бы: «Черт возьми, что вы имеете в виду?» Даже не рассердился бы: «Какая наглость!» Рассмеялся бы и ответил с безукоризненной невозмутимостью: «Дружище, я нисколько не удивлен. Мэри очаровательна. Попробуйте вот это блюдо. Оно турецкое, но не очень острое». В его неумолимом добродушии было что-то устрашающее. Сей факт поразил Харви с убийственной убедительностью. О, все это сводило с ума. Уж лучше биться головой о кирпичную стену, чем задыхаться под мягкой податливой подушкой.

– …И это, – заключил Филдинг, – доставило бы мне настоящее удовольствие. Дождаться, когда мне стукнет восемьдесят, и стукнуть жизнь в ответ. Причем одной левой, заметьте. Шучу. Тут нужно будет постараться. Нечеловечески сложная задача. – Он затушил сигарету, с улыбкой склонился к Мэри. – Все хорошо, юная шалунья? Не слишком устала? Тебе тепло?

Ее лицо, прячущееся в мехе воротника, казалось еще меньше, чем обычно.

– Да, спасибо, Майкл, – безучастно ответила она.

– Потерпи, осталось недолго. – Он посмотрел в иллюминатор и, вскочив, воскликнул: – Ого, пусть меня повесят, если это не так, – мы почти на месте! – Он вытянул шею, с ликованием на что-то показывая, но никто не проявил к этому интереса. – Это церковь Святой Екатерины, а за ней Вентнор. И форты снаружи, и Хаслар. Право, это великолепно! Боже, Стэнфорд выключает двигатели. Я… я должен с ним поговорить. – И, бросив взгляд на часы, он побежал в кабину, чтобы выяснить, что да как.

Прошло пять минут. Вентнор разрастался внизу, потом ускользнул, оставшись слева по борту. Гидросамолет сделал круг. Пролив Солент – сначала серебристая полоска между островами Великобритания и Уайт – становился все шире, пока самолет снижался. Поблескивающая поверхность незаметно приблизилась, потом пассажиры ощутили довольно значительный удар. Самолет заскользил по воде, развернулся носом к волнолому. Два белых плюмажа вспенились под его поплавками, пока он, колыхаясь, бороздил поверхность. Пропеллер постепенно замедлялся, затем с комичной неторопливостью остановился вовсе. Самолет проплыл еще десять ярдов к причалу. Наступила тишина, почти оглушающая. Стэнфорд вышел из кабины, стягивая перчатки. За ним следовал Филдинг. Пилот был долговязым парнем с темными непокорными волосами.