Посадив Лизу в такси до её унылого северо-восточного пригорода (то ли Бергшён, то ли Хьелльбу), Мартин направился прямиком в бар и попросил джин-тоник, который выпил быстрее, чем следовало, и тут же заказал ещё один. Почему в экстренных ситуациях всегда зовут именно его? Почему он должен возиться в туалете среди груды размокших бумажных полотенец, выручая несовершеннолетнего, по сути, человека, которому каким-то чудом удалось получить премию Буроса за лучший дебют? Теперь этот автор рано или поздно разродится анемичным вторым романом, и это будет литературный аналог оленя, парализованного светом дальних фар. А ещё она может начать сочинять стихотворения в прозе. А когда он откажется издавать эту экспериментальную прозопоэзию, он превратится в трусливого капиталиста, который боится выносить искусство на передний фронт. И вещать всё это она будет тем дрожащим голосом, каким читают свои опусы на поэтических слэмах люди поколения 80-х. Зачем они упорствуют с этим фальшивым тембром и возмущённой интонацией?

Они что, не могут послушать Кристера Хенрикссона [206]? Музыканты продолжали играть, но плейлист сменился и состоял главным образом из треков Мадонны. Его дети ушли домой, видимо, не желая видеть, как их отец отрывается под «Vogue». (Мартин попытался заверить их, что этого не будет, но Элис сказал лишь: да, папа, да.) Патрисия бегала по залу, собирая бумажные тарелки. Пер перешёл на лёгкое пиво и признался, что сегодня утром разговаривал сам-знаешь-с-кем. Световая декорация под потолком погасла. Где-то что-то разбилось. В углу ссорилась пожилая пара. Бармен зевал и готовил ему напиток на автопилоте. Появившаяся рядом Мария Мальм поинтересовалась, доволен ли он вечеринкой.

А потом он сидел в такси, за окном бежал сияющий город, длинные лучи света в тёмно-синей летней ночи, через центр к восточным районам, и рука сидевшей рядом Марии Мальм лежала в его руке, он не должен больше называть её мысленно «Мария Мальм». Ему пора начать называть её «Мария». Мария. Но это оказалось нелегко. Мария Мальм склеилась в одно слово, и фамилия не успевала отцепиться от имени.

Они приехали. В ночи хлопнули двери машины. Район обитания Марии Мальм он не угадал – она, как оказалось, жила в одном из таунхаусов Коллторпа. Пока она звенела ключами, он рассматривал цветочный горшок на ступеньках крыльца.

– Ну вот, мы на месте, – сказала она, пропуская его в холл, где вспыхнувшие лампы осветили дощатый пол и оригинальный радиатор. Он выпьет что-нибудь, может, виски? Мартин сказал «да», и в ту же секунду понял, что продолжать пить – идиотская идея. Спросил, где туалет, ему показали дверь, писать ему не хотелось, но он сделал это, чтобы потянуть время и оценить себя в зеркале, что, впрочем, почти не удалось из-за расфокусировки взгляда. А чем сейчас заняты остальные? Где Густав? Все знают, что он здесь? Все заметили, как они уходили, и что все подумали?