Врач задавал Долорес вопросы, и та чуть не плакала, потому что на большинство из них ответить не могла. Такое с ним впервые? Она не знает. Раньше ему бывало плохо? Она не знает. Встречались ли у него в роду случаи маниакально-депрессивного психоза, шизофрении или чего-либо подобного? Она не знает. Суицидальные попытки? Она качает головой, потому что снова не знает. А что насчёт злоупотребления алкоголем? Она шмыгнула носом и наконец произнесла что-то связное:

– Он довольно много пьёт, потому что они часто ходят в рестораны и бары, по пятницам и субботам, хотя случается, что и в другие дни тоже, по средам и четвергам, но в их кругах это не редкость, они воспринимают ресторан как что-то вроде гостиной, «Принсен» и прочее, они так общаются. – Врач спросил, сколько бокалов пива Густав обычно выпивает в ресторане за вечер. Ну, задумалась она и начала загибать пальцы, получалось, конечно, много, но когда они собираются у кого-нибудь дома, они пьют что-то крепкое.

Позже она навещала его в «бескис» [245], ещё до того, как больницу закрыли. Там сейчас жилые дома, родители её мужа как раз недавно туда переехали, но неважно. Замолчав и наморщив лоб, Долорес пережёвывала еду. А потом сказала, что до того случая никогда раньше не была в подобных местах. Длинные коридоры, круглые плафоны из молочного стекла, блестящий линолеум на полу, медсестры в белой униформе и сабо на резиновой подошве, общая комната с громко работающим телевизором, у которого сидят в застывших позах несколько человек. Шевелится только сигаретный дым. А Густав лежал, глядя в потолок, у себя в палате и на её появление почти не отреагировал. Медсестра проводила их в красивый сад.

Он казался замедленной, заторможенной версией самого себя, как пластинка, проигрываемая на низких оборотах. Когда она протянула ему пачку «Голуаз» и украденный в букинистической лавке поэтический сборник Гуннара Экелёфа «Поздно на земле», он на пару секунд просиял, но вспышка энтузиазма оказалась краткой, как новогодняя хлопушка. На нем были брюки с подтяжками и тапочки. Ремни и шнурки, сообщил он, тут под жёстким запретом, видимо, потому что на них можно повеситься. Какой-то придурок несколько дней назад попытался. Да ещё и прямо перед вечерним обходом, то есть при минимальных шансах преуспеть. Потерпел бы совсем немного – получил бы в своё распоряжение несколько часов и повесился бы без помех. Вот что это за манера! А теперь обо всех остальных тоже плохо думают и ко всем относятся с неоправданным подозрением. Ему еле разрешили взять в палату рисовальные принадлежности, а на перо для туши с острым металлическим наконечником пришлось получать разрешение у главврача.