– Леонхард! – воскликнул он и сию же минуту понял, отчего юноша временами вел себя так робко и нервозно. Как понял и куда тот клонил в давешнем разговоре. Хотел признаться. Но Роберту не требовалось признаний, он ничуть не сомневался, что при всей нескладности и глупости поступка намерение было чистым. Наверно, в Анне он учуял тогда соперницу несбывшимся чувствам привязанности, какие питал к Роберту в юности. Вдобавок он, пожалуй, опасался, что Роберт, переживший его ровесник, по неведению может впустую растратить свое пребывание в Архиве.

– Он, – сказал Архивариус, – хотел напомнить о себе. А я не догадался.

– Напрасно вы столько размышляли об этом письме, – сказал чиновник. – Достаточно было позвонить по телефону, и все бы разъяснилось.

Роберт рассмеялся, будто собеседник удачно пошутил.

– Будь это так просто, – сказал он.

– Не стоит всегда из всего делать проблему, – сказал Верховный Комиссар, взял в руки тетрадь и принялся тщательно перелистывать, страницу за страницей.

Сгорая со стыда, Роберт наблюдал, как чиновник Префектуры порой замирал и задумчиво кивал головой. Казалось, чистая бумага перед глазами Комиссара покрывалась четкими письменами, причем весь процесс походил на чтение между строк.

– Пожалуй, – немного погодя монотонным голосом произнес Комиссар, не сводя глаз с тетради, – вы запечатлели солидное число эпизодов и отдельных картин; очень важно видеть, что́ в нашем царстве привлекает внимание живого, что́ он считает достойным сохранения и в какой мере способен принять дух порядка и закона, ту волю, что изымает из явлений случайное, дабы стало зримо самое главное. Например, – продолжал он, – вы очень симпатично изображаете характер некоторых учебных уроков: поедание каши вначале, формальную игру чиновников, хороводы женщин вокруг воображаемого белья, а также участие населения в шествии пилигримов-детей, застольную церемонию в гостинице, пантомиму святых в религиозном сооружении… при этом вы умалчиваете, какой цели служат эти действия умерших, а ведь, во-первых, благодаря механическим упражнениям они сохраняют память об определенных жестах давней жизни, которые веками и тысячелетиями оставались неизменны, во-вторых, путем выхолащивания избавляются от важности, какую придавали им при жизни.

Архивариус не сводил глаз с телепата.

– Об этом же, – продолжал тот, – говорят и ваша трактовка менового рынка, и ваш рассказ о системе городских фабрик. Мне нравится, что вы отнюдь не скрываете, насколько сильно в первую минуту противитесь пониманию, что все, с огромным тщанием и точностью производимое рукой человека, стремится к одной-единственной цели, сиречь к тому, чтобы с неменьшим тщанием и точностью подвергнуться уничтожению. В нашей системе производства и демонтажа мы, пожалуй, нашли самую прямую дорогу и можем считать, что – независимо от автоматического регулирования проблемы безработицы – создали образцовый шаблон, отвечающий и общему закону природы, а именно: от субстанции материи нельзя ничего отнять и ничего нельзя к ней прибавить. Словом, мне нравится, что вы не скрываете смятения, охватившего затем ваш дух, и что затем вы попали или, вернее, не могли не попасть в загадочный зеркальный лабиринт. Конечно, можно бы много чего прокомментировать, как здесь, так и касательно каменного мирового ока на фасаде собора, которое произвело на вас огромное впечатление, тогда как умершие обычно проходят мимо, не обращая на него внимания. Иные моменты нам бы хотелось прочитать в более подробном изложении, например, отчего для состояния умерших музыка – атавизм, притом вредный, хотя музыкальные звуки суть космическая стихия, или взять то место, где приводятся отклики чиновничества на ваш доклад, вполне приложимые ко всей вашей хронике, лежащей сейчас перед нами.