Архивариус хотел было встать и возразить, но ему сделали знак подождать, пока Верховный Комиссар просмотрит тетрадь до конца. Тот с похвалою подчеркнул, что Хронист постепенно понял, что Архив есть не что иное, как учреждение, авторитетно и одновременно символически выражающее всю значимость города мертвых. Он, так сказать, направляет изменения и преображения, служит, по меткой оценке Хрониста, «кладезем духа и западней».

– Любопытно, – сказал Комиссар в этой связи, – что вы не высказываете своего отношения к тому, отчего среди ассистентов и посыльных нет женщин. В результате вы упустили, что речь идет о сократовской обители, об ордене мужского духа, о логократии. С другой стороны, в ваших записках – притом что прямо вы об этом не говорите – неоднократно проскальзывает мысль, что весь ход жизни представляет собой тайное служение прекрасной даме. Но не будем вдаваться в подробности. И я отнюдь не имею намерения ставить вам в упрек, что с развитием ваших должностных качеств вы постепенно перешли к действиям, и во время достойного благодарности приема населения, и в катакомбах, на собрании замаскированных (так вы их видите и называете), и во время визита в храмы-казармы, где вы действовали, как бы просветляя судьбы. Любой великий умерший из непосредственного окружения Префектуры, разумеется, действовал бы иначе, но уже тогда в ваши поступки подсознательно проникла малая толика силы закона, позднее в полной мере и наглядно представшая перед вами в деяниях Великого Дона. Однако – и это полностью снимает с вас подозрения в недозволенном самоуправстве, которые, пожалуй, могли у нас возникнуть, – ваши поступки доказывают, что в каждом сказанном или написанном слове вы неизменно полагали себя орудием высших сил, а не вершителем собственной воли и собственных желаний. Когда вас охватывали подобные порывы, скажем, вот здесь, – Комиссар указал на пассаж в последней трети тетради, – когда вы разучивали свою защитительную речь, вмешался добрый Перкинг и, очищая старый стол, внес небольшие коррективы. Или, например, когда вы, занимаясь в Архиве теоретическими штудиями, грозили оборвать связи с общей судьбой, мы использовали вашего друга Кателя: оказалось достаточно легкого его намека, чтобы истребить опасность обособленного приватного существования. В неменьшей мере это относится к вполне естественным несовершенствам ваших встреч с любимой женщиной, покуда жажда продлить мгновение не сменилась сознанием судьбоносной неумолимости вечного – в масштабах, выходящих за пределы смертного удовольствия. С благодарностью отмечаю, что вы подчинили свое личное счастье всеобщему бытию. Разумеется, это было предначертано, но требовало вашего самоотречения, дабы естественным образом соответствовать заранее назначенной диспозиции.