– Я этих лодырей как облупленных знаю, – заявил бывший офицер, – дайте срок, мы еще до них доберемся. – Он принялся насвистывать парадный марш.

Роберт смешался.

Колеса взвизгнули. Резким рывком – как некогда трамвай у Фонтанной площади – поезд остановился. Пассажирам приказали освободить вагоны и, если они собираются ехать дальше, немного пройти пешком.

– Уж мы-то сыщем себе новую родину, – сказал парень своей любимой, которая следом за Робертом последней покинула купе.

Спотыкаясь об искореженные рельсы, он вместе с тысячами людей, нагруженных пожитками, шагал мимо сгоревших вагонов и раздолбанных локомотивов по широко растоптанной песчаной дороге через поле, на границе которого виднелись голые руины какого-то предместья. Солнце тускло поблескивало за сквозистыми облаками. По обе стороны дороги были протянуты узловатые канаты, и усталые люди на ходу опирались на них. Дети плакали, все больше пассажиров садились наземь и уже не вставали. Остальные, тяжело дыша, брели дальше.

На свежевозведенной железнодорожной насыпи стоял наготове товарняк, который повезет людей. Роберт взобрался в один из телятников, пол там был застлан тонким слоем соломы. В том же вагоне очутился господин в серой куртке, других попутчиков он потерял из виду. Теперь его окружали новые спутники, и иные сели в вагон только здесь. Минул не один час, наконец состав пришел в движение. Через приоткрытую раздвижную дверь в вагон проникали свет и воздух.

– Вот этот господин, – сказал бывший офицер, указывая на Роберта, – утверждает, будто едет из города за рекой.

Все засмеялись, а потом к Роберту обратилась молодая дама: мол, ей как журналистке и репортеру одной из провинциальных газет эта история весьма интересна. Роберт отвечал уклончиво.

– У вас действительно было ощущение, – спросила репортерша, – что вы общаетесь с мертвыми?

– С умершими, – уточнил он. – Я и сейчас не избавился от этого ощущения.

– Типичный психоз пленного, – пояснила журналистка остальным.

– Мне, – сказал он, – трудно снова привыкнуть к жизни. Ведь очень многое изменилось.

Она кивнула, заговорила об ужасных следах войны и долгого лихолетья. Наверняка он провел в лагере как минимум лет десять.

– Неужто? – недоверчиво спросил он. – Мне все это казалось одним вечным днем. Но, возможно, вы правы. По правде говоря, я потерял всякое ощущение времени.

Журналистка поинтересовалась, есть ли у него фотографии из путешествия туда. Он ответил отрицательно.

– Жаль, – сказала она, – по крайней мере, это было бы какое-никакое доказательство.

– Про город за рекой все в точности записано в тетради, которая у меня с собой.