По лицу его пробежала дрожь.

– А ведь я-то вправду был у умерших, изо дня в день. – Он всхлипнул. Черты напряглись, и голос опять приобрел твердое звучание, когда он произнес: – Я не хотел этого кошмара, но теперь свидетельствую о нем каждым словом.

Только встав на ноги, он заметил, как велика слабость. Линзы очков запотели, когда он садился в паланкин.

– Доброго пути! – сказал Секретарь.

Шестеро носильщиков в паланкине доставили Хрониста по ночному городу на вокзал и молча удалились. Со старым чемоданчиком в руке Роберт медленно расхаживал по площади перед вокзалом, откуда нерешительно выходили запоздалые пассажиры одного из последних эшелонов. Глубокий купол небес озаряло холодное сияние луны, от которого мерцанье звезд чуть тускнело. Искусственный свет немногих уличных фонарей беспомощно тонул в пористом блеске воздуха.

Роберт боролся с усталостью, что волнами накатывала на него, меж тем как он механически считал шаги, силком заставляя себя идти. Нет, он не сошел с ума, а умершие тем паче.

Физическое изнеможение от бессонной ночи и переживаний последних часов вылилось в ощущение внутренней опустошенности. Тупое оцепенение парализовало движения.

– Роберт! – окликнул чей-то голос, в котором сквозили радость и удивление. – Это вправду ты?

Он остановился, оглянулся. В хрупкой фигуре, которая странной походкой, ставя ноги как-то наискосок, шла от вокзала ему навстречу, он узнал свою мать.

– Очень мило с твоей стороны, сынок, – сказала она, – что ты меня ждал. Поистине Божия благостыня.

Она отвела седую прядь со лба, мерцающего словно прозрачный фарфор.

– Надо же, встретить тебя, мама, – сказал он, – встретить тебя уже здесь! Я направлялся к тебе.

– Здесь такой чудесный свет, – сказала она с напряженной улыбкой, – я видела его всю дорогу. Да в общем-то я всегда была готова.

Он погладил ее руки.

– Я и отца здесь увижу? – спросила она.

– Странствие, – осторожно сказал Роберт, – уже увело его дальше. Нас троих всегда разделяла некоторая дистанция. Понимаешь?

– Я подчиняюсь, – сказала она, – я научилась подчиняться всему, что решено в сонме судей Божиих.

Суровое очарование проступило на белоснежном лице, точно греза великой женской красоты. И тотчас оно вновь стало до боли пустым. Из битком набитой дамской сумочки, что висела у нее на локте, выглядывал потрепанный сборник псалмов.

Когда Роберт сказал ей, что он возвращается в мир, она сообщила, что Эрих и Беттина успели вырасти и что после его ухода Элизабет не всегда жилось легко.

– Однако, – сказал он, – неужели я так долго пробыл в отлучке?