Оцепление сняли, и часть толпы ринулась в поезд. Робертово купе тоже быстро заполнилось, многим пришлось стоять в коридоре. Из своего угла Роберт наблюдал, как новые пассажиры, выглядевшие сущими оборванцами, устало размещали свои пожитки, недоверчиво косились друг на друга, перебрасываясь короткими вопросами и ответами на разных диалектах.

Он был на родине, но уже не понимал языка, на котором там говорили. Мысли у людей в клочья изорваны страхом, хотя каждый так и норовил схитрить. Они создавали вокруг себя какую-то затхлую, бранчливую атмосферу и по всякому поводу раздраженно кричали друг на друга, скрывая нечистую совесть.

Он еще не свыкся с масштабами, какими измерялась жизнь. Время ползло, и вот наконец поезд вновь тронулся.

Напротив Роберта сидела молодая влюбленная пара в истрепанных нарядах, явно некогда выходных, они крепко держались за руки и, как наэлектризованные, то и дело смотрели друг другу в глаза. От девушки разило духа́ми. Остальные безучастно смотрели перед собой, один, достав из сумки книгу, читал. Мало-помалу завязался разговор, из которого несложно было определить характер попутчиков. Господин с книгой, например, представился адвокатом, намеревался открыть контору на новом месте. Другой, в темно-серой куртке с пуговицами из оленьего рога, в прошлом определенно был офицером. Довольно молодая женщина в трауре рядом с Робертом оказалась вдовой ремесленника, пожилой мужчина без пиджака, машинально теребивший свой галстук, – музейным работником, уволенным по сокращению. Рано поседевшая дама, чей взгляд беспокойно метался от одного к другому, разыскивала свою семью, мужа, братьев-сестер, дядю Натана и кузин, их всех насильно вывезли, уволокли, и они пропали без вести.

Она спрашивает каждого, сказала она, каждого встречного, и, наверно, будет спрашивать всю жизнь.

А поезд продолжал путь.

Когда вдова спросила, правда ли, что на следующей станции придется пересаживаться, Роберт сказал, что, по его впечатлению, все едут не в ту сторону. Взгляды попутчиков с любопытством сосредоточились на его персоне. Господин в куртке, буравя его взглядом, заметил, что он, верно, только что вышел на свободу и возвращается домой. В ответ Роберт сказал:

– Я еду из краев без радости.

– В таком разе вы вряд ли отсюда уезжали, – отозвался кто-то.

– Из зоны ужаса, – сказал он.

– Тут разницы нету, – отвечали ему.

– Из города без надежды, – сказал Роберт.

– Ну точно, земляк, нам ли не знать.

Его возражения они пропускали мимо ушей, предпочитали рассказывать друг другу о своих судьбах, о судьбах родных и друзей, причем слова неизменно выбирали так, что они предназначались и для Роберта. Взволнованно расписывали, как сумели избежать смерти и какие ужасы им довелось испытать. Рассказывали о беженской жизни, о голоде и холоде, сетовали на распущенность нравов и упадок, вздыхали о потерянном имуществе, о лихих временах, спорили о причинах, и, рассказывая всякие страсти, один норовил перещеголять другого. Влюбленная парочка с испугу теснее жалась друг к другу.