– Не мешало бы, – сказал Роберт, когда все вопросительно уставились на него, – организовать учебные тренировки вроде тех, что устраивала Префектура страны, откуда я еду. Они укрепляют память и помогают утопить собственную важность в общей судьбе.

На него смотрели сочувственно.

Музейщик, искавший новую работу, поинтересовался, о какой префектуре идет речь.

– Она властвует в городе за рекой, – сказал Роберт, – что лежит за мостом.

– Все мосты разрушены, – заявил бывший офицер, однако ж взял на заметку идею учебных тренировок, ведь тому, кто остался без мундира, тут было о чем помечтать.

Все говорили, не слыша друг друга.

Девушка обняла своего возлюбленного.

– Придет заря, – сказала она, но не слишком уверенно. Он с жаром кивнул.

– Я, – вновь начал Роберт, – был там, где кончаются иллюзии. В городе теней, в городе без музыки, без детей, без счастья.

Девушка расплакалась. Юноша снял с багажной сетки патефон, поставил на колени и стал нарочито заводить танцевальные пластинки.

Какая-то старушенция заглянула из коридора в купе и сердито бросила:

– Этим тоже сыт не будешь.

– Кто не зарегистрируется на бирже труда, – сказал адвокат, пока юноша ставил новую пластинку, – тому карточек не видать.

Вдова ремесленника заговорила о своем муже:

– Повесили они его, повесили всего за три дня до конца. – Она дрожала.

Игла царапнула по пластинке.

Попутчики измучили Роберта. Что двигало этими людьми? Куда они ехали? Ведь он чувствовал их огромную дрожащую растерянность. Беспомощные существа, они не видели выхода из клетки своей жизни. Шатались, барахтались, метались туда-сюда. Науськивали, прислуживались, толкались. Попрошайничали и мерзли. Скорбели, тосковали, голодали и не могли насытиться. Искали и не находили. Как же они болтали, причитали и лицемерили. А колеса знай стучали в такт. Они ехали? Или кружили на одном месте?

Он посмотрел в окно. Сколько неба над землей. Ах, как замечательно, что облака смягчают беспощадный свет, так долго его терзавший.

– Просто люди пока что не знают, – вполголоса сказал он себе. Должно быть, он еще много чего наговорил, потому что адвокат (не отцовский компаньон Фельбер, но вполне ему под стать) сказал остальным:

– Этот господин бредит.