Я иду мимо здания… Здесь спят люди, беженцы. Сейчас двери не запирают. В холле очень темно. В углу… Что это? Черный бесформенный ком. Кто-то спит, закутанный в одеяла. Старик. Мои глаза привыкают к сумраку. Кажется, я вижу очень ясно. Это энергия моего мозга; свет – это энергия, конечно… Пушки грохочут. Мимо летит самолет, я его слышу.

А вот и тени, следующие за мной. Они приказывают мне убить. Они защитят меня, охранят… Старик похрапывает и стонет во сне. У него сухая и тощая шея. Кожа покрыта паутиной мелких морщин. Я опускаюсь на одно колено. Тишина, смутный лунный свет из распахнутой двери и ритмичное дыхание, шевелящее пергаментно-желтую кожу. И вот энергия течет из моего мозга, и пульсация становится менее острой.

Тени склоняются надо мной, готовые к прыжку. Мягко, нежно, мои руки сжимают горло старика. Буря экстаза! Облегчение, затопляющее врата, которые рушатся под натиском, оставляя мой мозг холодным и совершенно неподвижным… Только легкая боль в пальцах, погруженных в синюшную плоть. Все кончено. Он мертв. Мой мозг свободен, умиротворен. Небо больше не пугает. Гром орудий не сотрясает цитадель моего разума. Я расслаблен, мне легко и радостно…

Запись кончилась.

– Я знаю, что ты скажешь, – нервно сказал Хармон. – Телепатия. Но от нее мне приятней не становится. Где-то в городе обитает чокнутый убийца, и… один Бог знает, чем все это кончится.

– Хармон, – спросил я, – почему бы тебе не перебраться за город? Куда хочешь. Не важно. Смена атмосферы, вот в чем суть.

– Куда мне идти? – спросил он. – Здесь мы в аду. И нам из него не выбраться. Вся земля в аду, весь мир, в сущности… – Хармон помолчал, размышляя. – Это конец. Человечество себя убивает. Сбежать мы не можем. Все мои отношения с людьми, все связи с жизнью оборвались при первом налете. Ничего не осталось. Я не знаю…

Он уронил голову в ладони и помассировал виски. Я молча стоял и глядел на него.

– Почему бы не разбить диктофон? – наконец сказал я.

Наверное, Хармон подумал, что я иронизирую.

– Легко тебе говорить, – огрызнулся он. – Ты такой, к чертям, хладнокровный, словно в жилах у тебя ледяная вода. Тебе не понять, что я чувствую…

Я крякнул с досады и отвернулся. Мои потери не менее тяжелы. Как посмел Хармон предположить, что я ничего не чувствую? Только потому, что мало проявляю эмоции? Есть одна картина, которую я не позволяю себе вспоминать: руины моего дома, означавшие, что я остался без жены и детей.

Усилием воли я отогнал мрачные мысли. Есть вещи, вспоминать которые слишком страшно.

Две недели спустя я вернулся домой после полуночи с пустыми руками. Желудок тупо, непрестанно ныл. Угроза голодной смерти витала над городом, заняв место самолетов, исчезнувших несколько дней назад. В мире мертвых мы остались одни. Только гром пушек, теперь прерывистый и оттого еще более отчаянный, чем раньше, говорил нам, что еще оставались живые, кроме нас.