– Он уезжает. Так лучше для всех, правда?

И, не ожидая ответа, добавила:

– Я это знала. С самого начала.

И она снова заплакала. Плакала тихо. Долго. Женевьева продолжала похлопывать ее по спине. Долго. Ласково. Наконец слезы иссякли.

– Почему люди всегда так делают? – спросила Шарли почти нормальным голосом.

– Как делают? – спросила Женевьева.

– Когда плачешь. Тебе чуть не ломают спину ударами по позвоночнику.

– Я бью тебя по позвоночнику?

– Не сильно. Но все равно бьешь.

Женевьева перестала хлопать и улыбнулась. Она молча всматривалась в лицо старшей сестры, и ее наполняли нежность и восхищение. Ты бросила Базиля ради Танкреда, подумала она, хотя знала, что никогда с ним не уедешь. Неделя страсти лучше, чем никакой страсти вовсе. Квадратный сантиметр счастья и неразумных утех лучше, чем гектар спокойствия и умеренности. Вот это смелость. Моя старшая. Все это ради дома-развалюхи и четырех сестренок, которые не стоят твоего мизинца.

– Бью, согласна, – сказала она. – Но очень нежно.

– Показать тебе, как нежно бьют? – фыркнула Шарли, вставая. – Тьфу ты, клубника. Смотри, я изобрела новый способ делать джем.

Женевьева звонко чмокнула Шарли в щеку. И, не удержавшись, в последний раз хлопнула ее – нежно – по спине.

* * *

Гортензия замахала рукой, завидев Сесилию Зербински. Она вошла в кафе с бешено колотящимся сердцем и на полсекунды замерла у столика молодой женщины. Перед Зербински она всегда робела. А ведь та была ненамного старше Шарли. Отчего же – из-за ее элегантности? Из-за холодноватых голубых глаз?

Сиделка встала и обняла Гортензию. Ее улыбка была теплой.

– Как дела?

– Ммм, – промычала Гортензия.

На Сесилии были орехово-зеленый плащ, цветастый шарф и шляпка-колокол цвета опавших листьев.

«Опавшие листья – мертвые листья», – подумала Гортензия. Слово «мертвые» закрутилось в голове. Она села на банкетку, обитую коричневой кожей.