– Где ты пропадала? – укоризненно спросила Энид.
– Вышла подышать воздухом. Мне было жарко.
– Одна? Ночью? На улицу?
Гортензия присела у кипы матрасов. Гарри, очень бледный, похлопывал себя по щеке, где болело. Щека сильно распухла.
– Я побоялась дать ему лекарство, – сказала Энид. – Вы всегда говорите, что я слишком маленькая и ничего не знаю.
– Так и есть. Ты правильно сделала.
Гортензия подумала, что она и сама не очень большая, не только в плане лекарств, но и в качестве «опоры брошенной семьи без гроша». Она пожалела о музее Гревен, где ее пятьдесят евро растаяли как воск.
– Ложитесь, я согрею молоко и найду таблетки.
Гортензия погасила свет в комнате и вышла через коридор в кухню. Там она открыла мини-холодильник, взяла начатый пакет молока (он был единственным!), налила в кастрюльку, включила электрическую плиту. И села за стол подождать, пока согреется. Слезы закипали в горле, но тут легкая рука бесконечно ласково коснулась ее плеча.
– Ты справляешься как военачальник, дочка, – сказала Люси Верделен. – Но обещай мне, что никогда больше не будешь гулять ночью одна по этому городу.
На маме были лыжный комбинезон, норвежская вязаная шапочка, варежки из мериносовой шерсти. Она огляделась.
– Куда бы мне положить лыжи? До чего здесь тесно. Он очень славный, этот инспектор. Думаю, на него можно положиться.
Гортензия уставилась на мать.
– Как ты выдерживаешь, закутанная во все это? Лето на дворе, мама.
Она невольно улыбнулась, несмотря на подступавшие слезы. Люси поцеловала ее в ухо.
– Вот ты и улыбаешься, уже хорошо. Смотри за молоком, детка.
Гортензия вскочила и отодвинула кастрюльку. Она открыла упаковку парацетамола, пока мама наливала молоко в чашку.
– Сколько ему дать?
Мама с ласковой и успокаивающей улыбкой вложила нужную дозу в руку дочери. Гортензия смотрела не шевелясь.
– Как мне быть? – прошептала она во внезапном приступе отчаяния. – Как быть? Я не могу им сообщить, что тетя Юпитер, может быть… И не могу сказать, что у нас осталось два евро семнадцать сантимов и на дантиста этого не хватит!