– А когда она проснется? – вмешался Гарри, засовывая живую муху в очечник без очков.

– Как только укол, который я ей сделал, перестанет действовать.

– А! – воскликнула Шарли. – Я так и знала, что… Она закрыла рот. Сказать о крачке? Ни за что!

Базиль наконец повернулся к ней, чтобы изучить пришпиленный к кровати листок назначений. Беттина заметила, что его палец дрожит.

– Так, отменим полохринексон, уменьшим дозу ксулоксупанора и монизодона, – загадочно сообщил он. – И начнем интенсивную терапию кальцием, чтобы ускорить…

– Знаешь что? – вдруг перебила его Шарли, глядя ему прямо в глаза.

– Нет, – ответил доктор Базиль, чей безмятежный тон, разумеется, не мог скрыть дрожь пальцев, трепет век и судорожные движения адамова яблока.

– В белом халате ты мне больше нравишься, чем крачкой!

Она хихикнула при виде их озадаченных лиц. И добавила:

– А меня ты не поцелуешь?

* * *

На следующий день Шарли вернулась в Виль-Эрве на автобусе с двумя неделями отпуска по болезни и рукой на перевязи. Едва приехав, она взялась здоровой рукой за стирку.

– В больнице мне пришла в голову одна идея, – сообщила она. – Мы об этом еще поговорим.

Вечером обрушился почти тропический ливень. Женевьева и Гортензия организовали к ужину шведский стол… на самом деле просто свалили на край стола вчерашний хлеб, холодное позавчерашнее жаркое, сыр с прошлого четверга и фрукты, которые были свежими, но перегрелись.

Гарри охотился за мухами, пополняя свою коллекцию, начатую вчера в больнице. Он собирал их в очечник. В этот вечер бедняги сами летели к волку в пасть, проливной дождь загнал их внутрь.

В семь часов в дверь позвонили.

– Кто-то кого-то ждет? – спросила Шарли.

Гортензия побежала открывать.

– Базиль!!!! – воскликнули все примерно на той же ноте, что и вчера, когда он появился в больничной палате.

Он отряхивался от дождевых капель, держа в руке корзину.