Маркел жадно присосался к цигарке.

— Вот тебе моя откровенность, Дмитрий Саввич, — помедлив, продолжал он, — Трудно. Ой, как трудно. Ходишь и не знаешь, откуда беду ждать. Слышал небось, кто-то стрелял в меня. Понимаю, не Сбежнева — старосту хотели убить. А мне-то от этого не легче... И гитлеровцы накроют — не поздоровится. Наши придут — тоже спросят. Придется давать ответ. Вон какие заковыки. Одному не выдержать. На Громове я тебя проверил. Вижу, не робкого десятка. Може, друзей отыщем. Мальчишки, и те листовки пишут. Афоньки Глазунова сынка как-то приметил. Листовку цеплял.

— И не сняли?

— Зачем снимать. Правда в ней написана. Людям правда нужна... Теперь уже кто-то на машинке печатает. Фальге сегодня совал их Дыкину под нос. Значит, есть смельчаки. Найти бы их да вместе... А?

— Знаете, Маркел Игнатьевич, я подумаю, — медленно проговорил Дмитрий Саввич, — Но ваше предложение так неожиданно...

— Эх ты, — Маркел досадливо поморщился. — Сказано, не умирал под Джанкоем от ран, не поливал родную землю своей кровью. Разве в таком деле голова советчик? Сердце.

Конспирация обязывала Дмитрия Саввича хитрить. К тому же крутоярским старостой заинтересовался обком. Очевидно, и окончательное решение будет исходить от него. Каким оно будет, теперь уж Дмитрий Саввич не сомневался. Очень кстати оказался невидимый свидетель этой исповеди. Но предложение Маркела и в самом деле было для него неожиданным.

— Вы не обижайтесь, Маркел Игнатьевич, — сказал Дмитрий Саввич. — Ведь я сугубо мирный человек. Я не могу так сразу.

Маркел поднялся, шумно вздохнул:

— Ну, что ж. Думай.

27

27

В дни наступления фашистских войск многие группы патриотов, оставленные для подрывной работы в тылу противника, были разгромлены. К тому же подполье несло урон, пока не было преодолено старое, довольно прямолинейное представление о партизанской борьбе, вынесенное еще с времен гражданской войны. Год оккупации показал, что в условиях степного края невозможна деятельность партизанских отрядов. Интересы дела заставили менять тактику, приспосабливаться, идти на производство, в местные органы оккупационной власти. Не всякий, кто был у захватчиков на службе, являлся врагом своего народа. Так же, как не каждый, кто уходил от сотрудничества с ними, был патриотом. Об этом не раз говорил Дмитрию Саввичу Мозговой.

Именно это пришлось втолковывать Семену. Конечно, Дмитрий Саввич мог просто приказать ему работать вместе с крутоярским старостой. Но важнее было доказать, как неуместна в их деле горячность, поспешность. И то, как важно внимательно присматриваться к людям, а не судить о них по первому взгляду. Не выносить свой приговор, руководствуясь лишь предубежденностью.