Они стояли у старого тополя невдалеке от дома, где живет Фрося, скрытые темнотой еще бесснежного декабрьского вечера.

— Ничего не могу понять, — говорила она. — Последнее время от эшелонов, идущих на Сталинград, отцепляют... — Фрося умолкла, прислушалась, быстро шепнула Семену: — Обними меня.

Он неловко положил руки ей на плечи. Для Семена это прикосновение значило гораздо больше, чем могла предположить Фрося.

Возле них, будто из-под земли, появилась по-кошачьи гибкая фигура. В глаза ударил луч карманного фонарика и погас.

— А, влюбленные, — послышалось из темноты.

Они -были ослеплены чернотой, наступившей после яркого света и не сразу разглядели Гришку.

— Что тебе? — сердито проговорила Фрося.

— Знатно крутишь, — поддел Гришка. — И выбраковка в ход пошла. Белобилетники...

Фрося придержала Семена, рванувшегося было к Гришке, ответила:

— А тебя что, завидки берут? За службой и полюбиться некогда?

Гришка засмеялся:

— Эх, узнаю пыжовскую породу! Родному дядьке в зубы не смотрит.

— Сначала под носом высуши, — посоветовала Фрося.

— Ты гляди! — рассердился Гришка. Передвинул автомат из-за спины. — Не то насидишься в участке.

— Знаешь, дядька! — воскликнула Фрося. — Катись ты своей дорогой. Путаешься тут, только мешаешь...

Гришка воспринял эту двусмыслицу по-своему. У него одно на уме — похабщина. Снова заржал:

— Не терпится? Да? Ну, давай. Валяй.

И, скользнув в темноту, растворился в ней.

— Носит же земля такое ничтожество, — вздохнув, проговорила Фрося. — Так слушай же, — продолжала прерванный разговор. — Отцепляют вагоны с посылками. Выгружают их возле пакгауза. Штабелями лежат. И часовых выставляют. А составы меняют направление. Не на Ворошиловград идут. На Ростов-

Семен хмыкнул, ничего не понимая.