— Маркаров? — удивился Дыкин.

Митька кивнул.

— И сам таскал, и часовых отвлекал...

— Зер гут, — проговорил Фальге, похлопав его по плечу. — Отшень хорошо.

Митька с облегчением вздохнул, заискивающе улыбнулся. Страх отступил. Снова воскресла надежда. В глубине его души шевельнулось какое-то неприятное чувство, напомнившее ему о том, что предал совсем невинных ребят. Но оно тут же исчезло, смятое ликующим криком плоти: он жив! Он будет жить!

Когда Родька Изломов, придя с работы, увидел раскрытые двери, он лишь проворчал: «Что-то разгорячилась моя хозяюшка». Но, ступив в сени, заволновался: и ведущая в комнаты дверь была распахнута настежь, на полу — наслеженно, всюду куски грязи, отпечатки кованых сапог.

— Мариула?! — позвал Родька. Метнулся по комнатам, выскочил во двор...

Потом бежал назад в Алеевку, семь верст без отдыху. Ввалился в комендатуру.

— Жинку отдай! — Он навис над Фальге — лохматый, с седеющей всклокоченной бородой, в ухе, качаясь, поблескивала серьга, взгляд — обезумевший, устрашающий. — Отдай жинку, — прохрипел.

Опасность, нависшая над Мариулой, страх потерять любимую родили в нем необузданную ярость, заставившую замолчать все остальные чувства. Перед ним был враг, забравший, выкравший у него самого дорогого человека. И им управляла одна-единственная мысль: вернуть свободу своей подруге, матери своих детей, возлюбленной.

— Отдай! — повторил он грозно.

Фальге потянулся к револьверу. И тогда Родион схватил его за грудки, приподнял со стула.

Изловчившись, Фальге выхватил парабеллум, но выстрелил, когда Родька ударил его по руке. Револьвер выпал. Родька свалил коменданта, прижал К полу, жарко дыхнул в искаженное страхом лицо:

— Отдай! Слышишь, ты... Не то — удушу.

Его большие, пропитанные медной окисью и оловом руки потянулись к горлу Фальге. Он видел только это горло с безобразным кадыком. И не видел, как в кабинет вбежал, привлеченный выстрелом, солдат, как занес над ним приклад карабина...

Потом он лежал в шатре, его хмельная голова покоилась на теплых коленях, тонкие медлительные пальцы знакомо зарывались в его бороду, оглаживали лицо. И ему не хотелось открывать глаза.

— Я не смог тебя увести, Мариула, — прошептал Родион.

Пальцы дрогнули и заскользили быстрей.

— Забрать отсюда и увести, Мариула.

— Тебе больно. Ты молчи, Родя.