— Я не сумел, Мариула. И я во всем виноват.

Теперь он понял: в такой борьбе нельзя стоять в стороне. Ведь подходил к нему Анатолий, заговаривал, звал в бой. Не послушал его. Думал, не тронут, если не ввяжется в драку. А драться надо было. Только так, только защищая свою землю, можно отстоять и личное счастье. Как поздно он это понял!..

— Я не сберег тебя, Мариула...

Ее ладонь легла на его губы.

— Молчи. Тебе, наверное, больно.

Шепот. Тяжкие вздохи. Стоны. Камера полна ожидания, надежд, отчаяния...

— Так у тебя радость, Афоня? — допытывался Кондрат, семеня рядом с Афанасием Глазуновым. — Говоришь, зять сбег?

Шли они с работы. Афоня тяжело ступал, взвалив на плечи обрезок негодной шпалы. На растопку захватил. Шли по железнодорожным путям. Здесь всегда подсыхает раньше чем в поселке.

— А как же дочка? — продолжал Кондрат.

— Замолч, балаболка. И так тошно, — проронил Афоня.

— Нет, ты погляди, каков стручок, — удивленно сказал Кондрат, — Хотя бы мужчина видный был. Плюгавое, мыршавое, ноги еле волочит...

— Та отож, — согласился Афоня, тяжко вздохнув.

Кондрат начал его успокаивать:

— Ты токи не суши мозги, не спрымай близко к сердцу. Кажут ведь: любовь зла — полюбишь и козла. Може, хто еще и подхватит твою Нинку. — И тут же, по своему обыкновению, перевел на другое: — Чул, Афоня, мальцов заарестовали? Тех, что посылки таскали. Щось готовится. Токи и делают, что хватают, хватают. Аптекаршу Федотову кинули в подвал. Мужик у нее русский был, а сама евреечка. Совсем не похожая на ихнюю нацию. Так ведь дознались. А еще раньше цыганку Родькину прихватили. Кажут, Гитлер и цыган сничтожает. Кинулся Родька выручать — самого посадили.

— Дурак Родька, — сказал Афоня, — Из-за цыганки влип.

Кондрат возмутился:

— Очумел! Будто цыганка не человек. Да коли хочешь... Ты вот порешь Нюшку, а он свою и пальцем не тронул.

— Ха! — воскликнул Афоня. — Что ж то за любовь, как ни одного зуба не выбил и ребра не сокрушил? Моя Нюшка еще и обиделась бы. Не зря же кажут: «Люби жену, как душу, а тряси, как грушу».

— «Кажут, кажут», — передразнил его Кондрат. — Темные кажут. Справжняя любовь не потерпит мордобоя... Не для таго она табор покинула и пошла за Родькой, детей ему нарожала. Такую тронь — вольным ветром улетит, потому как гордая стихия в ней заложена. Може, Родька, и любит в ней эту гордость и вольницу. А ее — под замок.

— Ну и поберегся бы, — сказал Афоня. — Чего на рожон полез? Все одно не выручил.