Блоха, так легко вступившая в исполнение служебных обязанностей вместо Егора Петровича, по прошествии пятнадцати минут была неожиданно для себя смещена с насиженного бричкинского места: Егор Петрович, придя в нормальное умственное состояние, догадался, что нет простых способов смещения в усложненных обстоятельствах.

— Ну, насиделась, баба, в моем кресле, — слазь-ка, — сказал он мягким тоном, возвратившись в кабинет.

Блоха от удивления открыла рот, а затем часто захлопала ресницами.

— По какому такому праву? — запротестовала она.

— Вот тебе и на! — Я в должности утвердился законом, а ты по простой бумажке пришла. Где видено, чтобы сельская власть центральному правительству указ свой писала? — резонно ответил Егор Петрович.

— А ежели я к самому Калинину пойду? — вспыхнувши, с угрозой проговорила Блоха. — Если я скажу, что никто тебя из мужиков не двигал, а по кулацкой линии ты сюда попал?

Егор Петрович растерялся снова, ибо угроза Блохи подействовала, но присутствие духа, однако, не совсем покинуло его.

— Ты не горячись, Лукерья, — сказал он пониженным тоном, — подай твою бумагу моему начальнику, а Калинина попусту не беспокой: без тебя занятый человек, да к тому же его каждый день лихоманка трясет, — солгал для большей убедительности Егор Петрович.

Блоха выразила сожаление по поводу болезни всесоюзного старосты и раздосадовалась, что простой народ замучил его своими жалобами.

— Поневоле заболеет, радушный, раз одним сердцем семьдесят семь народов согревает, — сказала со вздохом Блоха и концом теплого платка для порядка потерла глаза.

— То-то и есть! — обрадовался Егор Петрович. — Человек он жалостный вообще, а для народа желанный: у других все от четкой линии идет, а у него от сердца.

— Ай, батюшки, — покачала головой Блоха — От сердца все?!

— Именно! — подтвердил Егор Петрович — А сердце-то у человека одно: долго ли так сердцу лопнуть от натуги.

И убедившись, что на Блоху слова произвели такое впечатление, что с жалобой идти к Калинину она отрешилась, Егор Петрович проводил ее до кабинета Родиона Степановича, сам же остался у дверей, чтобы подслушать разговор.

Я не стану утруждать читателя подробностями разговора, происшедшего между Родионом Степановичем и Блохой, ибо, конечно, со стороны первого разговор не носил возвышенного тона.

Родион Степанович старался придать голосу особую мягкость, чтобы представительница народной гущи все слова приняла к сердцу и усвоила политику центральной инстанции, далеко стоящей от периферии.

— Ну, вот, — сказал Родион Степанович, — ты даже к «низовому звену» никакого касательства не имеешь, а люди нам с периферии нужны. На твоем удостоверении даже оттиск печати не явственен.