Авенир Евстигнеевич решился на самое крайнее — пойти к наркому. До сих пор он избегал этого и не потому, как многие думают, что нарком весьма занят и ему некогда говорить с людьми средней руки. Нет, Авенир Евстигнеевич был обратного мнения. Нарком в его глазах являлся настоящим главой учреждения. Он позабыл, что учреждение не есть органическое существо и что у неорганического существа голова только приклеена, а все сочлены живут и работают самостоятельно. Нарком является не главой, а только возглавляющим. Чтобы построить водопровод, нужна водопроводная башня. Она создает то давление, которое заставляет воду бежать по трубам. Так и нарком: он производит давление на аппарат, аппарат это давление чувствует и приходит в движение, как вода по трубам. И не только нарком — каждый простой смертный знает, что проводимая политика не имеет абсолютной прямой, а дает неизбежные искривления.

Второе обстоятельство, смущавшее до некоторой степени Авенира Евстигнеевича, это то, что к наркому надо попасть через установленный институт секретарей с кратким изъяснением дела, с записью в очередь. Нарком, если и примет, может спросить предварительно лиц, ведающих это дело, а в каком изложении они могут представить это дело — неизвестно. Нарком может уделить только пять минут, но в эти пять минут нельзя изложить факты так, чтобы они показались простыми и убедительными.

Авенир Евстигнеевич встретил наркома в коридоре, и тот кивнул ему головой, слегка улыбаясь. Наркомовская улыбка не казалась улыбкой загадочного свойства, но и не была простой. Это была улыбка человека, имевшего власть и бросающего улыбки с вершины ее. А Авениру Евстигнеевичу показалось, что нарком улыбался так же, как улыбался он сам, потому-то нарком и показался ему простым.

— Товарищ нарком, — сказал Авенир Евстигнеевич, — мне надо бы иметь пять минут для беседы.

— Пожалуйста, товарищ Крученых, зайдемте ко мне.

Авенир Евстигнеевич несколько раз бывал в наркомовском кабинете, и никогда прежде он не казался ему таким величавым, как сейчас: нарком, среднего роста человек, утонувший в кожаном кресле, казался придавленным этой обстановкой.

«Человек — раб вещей», — подумал Авенир Евстигнеевич и улыбнулся. Однако эта улыбка не ускользнула от наркомовского взора, и сам нарком заулыбался.

— Я вот думаю, — сказал Авенир Евстигнеевич, — что все такие условности, как величавый вид вашего кабинета, как раз и есть та обстановка, которая сдавливает наш разум…

Нарком провел рукой по кудрявым волосам.

— Видишь, товарищ Крученых, величавый вид вещей придает то, чего недостает самому человеку. Я войду в толпу людей, никто не скажет, что я нарком, когда сольюсь я с этой толпой. Я должен чем-то себя выявить, чтобы быть выделенным. Я должен стать оратором, чтобы увлечь толпу словами. Здесь же, когда слов должно быть меньше всего, обстановка должна помочь мне: пусть каждый, побывавший в этом кабинете, почувствует, что сидит он у наркома. И вот, когда величавая обстановка произведет свое давление на присутствующего, то сам нарком станет для него проще и доступнее: он же человек, нарком. Нарком не может быть сдавлен обстановкой: свой кабинет он видит каждый день, и он для него является простой комнатой, в которой, кажется, он прожил много лет.