Прохор Матвеевич, причисляя себя к составу младших рулевых, боялся быть захлестнутым волной. Он явно тяготился причалом к тихому берегу для урегулирования взаимоотношений движущихся классов посредством обоюдного умиротворения.

Прохор Матвеевич, проводив Бричкина, по установленному правилу, перешел к письменному столу для прочтения нескольких страниц развернутой книги. Читал он преимущественно русских классиков, но бессистемно и не спеша. Книги им приобретались на частном рынке по сниженной цене, и независимо от содержания приобретенной книги он считал себя обязанным прочитать ее от начала до конца.

Прохор Матвеевич не упускал случая дешевых книжных приобретений, и из последних его покупок была книга без начала и конца, но объемистая по количеству страниц. Сметливый букинист, продавая книгу без заглавия, рекомендовал Прохору Матвеевичу заменить начало собственной выдумкой, а ее конец — домашним увеселением. Предложение букиниста Прохор Матвеевич молчаливо одобрил и начало книги заменил помыслами о текущей политике. Окончание чтения он подгонял ко дню собственного рождения, дабы был соблюден некий экономный режим.

Книга без заглавия начиналась с седьмой страницы, и начало главы возвещало о старике лакее, обронившем в утеху собственного господина незначительную фразу, что на свете «все постепенно образуется».

Прохор Матвеевич полюбил ядреное слово простолюдина лакея и, отложив книгу в сторону, стал размышлять, каким родом «образуется» деревня сама по себе, если в ее владения не будет допущено городское вмешательство.

Его воображению представились цветущие поля с обильной растительностью, и откормленные сизокрылые голуби — символ доброты и покоя — стали ручными и малоподвижными.

Голуби ворковали людям собственную песнь с легким барабанным боем и, поднявшись в высоту, опускались, садились к мужикам на плечи и клевали просо из мужицких ушей. Просо в уши мужики насыпали специально для откорма голубей.

Таким образом, на планете утвердился прочный покой, и мужики обрели усладу бытия, не тяготясь больше классовой розныо.

Обрадовавшись красочным мечтаниям, Прохор Матвеевич встал, вышел из-за письменного стола и, подойдя к жене, нежно потрепал ее по плечу.

Лицо Клавдии Гавриловны затеплилось, и горячая радость наполнила ее сердце.

— У меня, Проша, ворохнулось, — тихо произнесла она.

— Что? — переспросил Прохор Матвеевич.

— Я, Проша, понесла с того раза. На пятом месяце теперь, — стыдливо призналась Клавдия Гавриловна. Она не признавалась из-за боязни, как бы внутри все не рассосалось.