«Человек, написавший тот текст, проложил большой грунтовой тракт, — подумал Степан Фомич. — А пройдет ли тот самый человек по лесной тропинке, не заплутавшись на полупути?»

На этот раз Степан Фомич потерял обычное присутствие ровного покоя: он с сердцем отбросил только что законченный лапоть в сторону, охладев навсегда к этому ремеслу. А ведь два дня тому назад Степан Фомич пришел к поспешному выводу, что устройство лаптей не есть простое ремесло, а высшее художественное творчество, — лапоть не увязывается, но имеет квадратные узлы; не шьется, однако повсеместно преобладают швы; подошва не накладывается и не прибивается, но имеет все же многогранные рубцы.

Теперь Степан Фомич решил, что лапти малоценны, потому, что плетет их каждый мужик, а не специальный мастер.

«Пускай каждый мужик станет рисовальщиком, и тогда полотно Мадонны было бы простой онучей», — заключил по-научному Степан Фомич и вышел на улицу, дабы освежиться.

Шел он по улице, весьма оживленной, несмотря на пасмурный день, орошавший улицы чичером; по улице бродили люди, чем-то озабоченные; ехали подводы, груженные хлебом, снастями, утварью и инвентарем; брели неизвестные солдаты, постреливавшие от скуки из ружей. То, что люди куда-то брели, не обеспокоило Степана Фомича, — он знал, что бродить людям полагается, — его озадачило густое скопище, ибо в обычное время весь деревенский народ, собравшись на сход, размещался в тесных стенах становой избы. Степан Фомич не учел того обстоятельства, что в движении участвовало не только малолетнее население, но и скот, выпушенный по какому-то случаю без пастушьего надзора на волю. Затем Степан Фомич приметил, что люди шли и ехали между скота, но скот был покоен, бродил равномерно, не обращая внимания на людскую суету. И даже, когда на рябого теленка вякнула сука Розка, — самая лихая собака в деревне, — теленок лениво повернул голову, а затем снова зажевал тряпку.

Розка, закрутив хвост, пошла прочь и, усевшись на завалинке, о чем-то задумалась, уткнув в завалинку глубокое выражение сучьих глаз.

Степан Фомич радостно улыбнулся тому, что в деревне всех сук звали Розками, а кобелей — Шариками, и обрадовался, что и лихая Розка, в общем спокойствии животных, приняла размышляющий вид о повсеместном покое. Степан Фомич не предполагал, что наступает сплошное беспокойство для людей и покой для животных. У людей невежество столкнется с благородством, ибо понятие не установило предела и тому и другому наименованию: человек, правда, облагораживает и себя, и животных, но породистый конь все равно покрывает и захудалую матку.