Остап был вознагражден шестью ассигнациями и взят царем в мастера по корабельному сооружению. Впоследствии он сбежал с вольной царской службы, долго скрываясь в лесах, а под старость, по восшествии на престол Екатерины, примкнул к пугачевскому движению, сооружая жилые шалаши для убежища резервного ополчения.

Таким образом, Степан Фомич вторично думал о царе — Петре, к коему питал уважение, как к исторической личности.

Степан Фомич не уважал графской вотчины, но не раз ласкал взором ее плановое устройство и надворный вид, зная при этом, что не все то обаятельно вблизи, что прельщает нас красотой издалека.

Особое неуважение питал он ко львам, вывезенным из «аглицкой» державы, и еще тогда, сооружая штырь на князьке своего крыльца, преднамеренно заставил русского петуха долбить в голову льва — вершину славы «аглицкого» короля. К «аглицкой» же нации он благоволил, ибо вершиной его плотницкого искусства оказались «аглицкие карницы».

Мастерство влекло Степана Фомича разнообразием предметов, творимых людьми из кожи, металла, дерева и прочих сырьевых веществ несложного свойства, но полезных в обиходе. Поэтому Степан Фомич был похож сам на себя, когда все деревенские мужики в своем бытие и хозяйственном стремлении походили друг на друга. Степана Фомича называли чудаком за его обособленность и за то, что он стремился разгадать мир, когда интерес каждого мужика граничился собственным двором.

Личное графское бытие, проводимое графом в вотчине в летнее время, не могло быть одобрено Степаном Фомичом: граф разводил породистых лошадей, и порода улучшалась из года в год, когда жизнь деревенских людей оскудевала. По жилам породистых коней струилась благородная кровь, в полной или половинной мере, и Степан Фомич понимал, что графу невыгодно, если благородными будут все люди, ибо тогда вообще исчезнет благородство. Подходя вплотную к въезду в графскую вотчину, Степан Фомич не обратил особого внимания на выезжающие, чем-то груженные подводы, а первым делом рассмотрел льва, сброшенного с каменного квадрата: лев лежал на боку, уткнувшись гривой в грязь, отчего его раскрытая пасть перекосилась. Степан Фомич на миг пожалел льва — все же он служил для услады людских взоров, а теперь, сковырнутый лев может стать пугалом для малолетних детей, — но затем как-то по-детски улыбнулся.

— Петруха! — крикнул Степан Фомич парню, везущему воз какой-то клади. — Подъезжай под другую львиную подставку. Кончай вершину славы аглицкого короля!

Петруха обрадовался случаю и завернул на пол-оси под каменный устой. Однако сломалась ось, а лев остался стоять на каменном помосте.