— Он здесь спрячется за деревом. Когда надо будет, мы его позовем.

— А вы уверены, что он придет?

Послышались приближающиеся голоса. Шифра первой подошла к памятнику, припала к нему и заголосила:

— Ой, папенька, маменька, родные мои... сестрички милые, дорогие...

Эстер положила у подножия памятника букет полевых цветов, обняла Шифру и, глотая слезы, принялась ее успокаивать:

— Не надо, мама, не надо!

— Дайте ей выплакаться, — обратился Гилел к Эстер. — У нее есть кого оплакивать...

Воздев руки, Шифра причитала:

— За что, отец небесный, за что?

— Его, сватья, спрашивать нечего, — Матуш поднял Шифру с земли. — Вы своим плачем их не воскресите, вы у него не единственная.

— Горе многих — половина утешения в собственной беде, хотите вы сказать? — Гилел приблизился к Матушу. — Нет, Матвей Арнольдович, нет. Оттого что в этой могиле лежит почти все местечко, а Шифра, как и я, осталась одна из всей семьи, ей... Нет, чужие страдания не облегчают душу.

— Я этого не сказал. Но что можно было сделать? Такова божья воля. Человек не властен над своей судьбой. Бог дал...

— Знаю, знаю, — перебил его Гилел. — Бог дал, бог взял. Он, значит, дает нам жизнь, он же ее и забирает. На него, значит, вы возлагаете всю вину? На него! Ну, а человек ни за что не отвечает? Он, созданный по образу божию, ни в чем не виноват? Праведник он? Человек только выполняет волю господню? Раз так, убивай, режь, насилуй, бросай живых детей в яму, не забывай только сказать при этом: бог дал, бог взял, — и утешать живых страданиями других.

— Что с вами сегодня, сват?

— Ничего. Реб Йона, дайте мне, пожалуйста, подсвечник со свечами.

— Папа, зачем зажигают свечи? — спросила Эстер, видя, как Гилел ставит у памятника подсвечник с зажженными свечами.

— Наверно, обычай такой у них.

Гилел подозвал сына и подал ему ермолку:

— На, дитя мое, накрой голову и читай заупокойную молитву. У тебя, слава богу, есть по ком читать заупокойную молитву.

— Папа, я же не знаю, — растерялся Либер.