– А ясырь-то зачем?

– Хитрый ты, Фрол. А скупой. Церква как шлюха: – дашь ей – хороший, не дашь – сам хуже шлюхи станешь. С ей спорить – легше на коне по болоту ехать. Смекай. Она нам ишшо сгодится. – Степан остановился над затончиком, засмотрелся в ясную, ласковую воду… Плюнул, пошел дальше. Бездействие томило атамана. – Тоска обуяла, Фрол. Долго тут тоже нельзя – прокиснем.

В прибрежных кустах, неподалеку, послышались женские голоса, плеск воды – купались.

– Тише… Давай напужаем. – Степан чуть пригнулся, пошел сторожким, неслышным шагом.

– А-а… – догадался Фрол.

Простое крестьянское лицо Разина, обычно спокойное, в минуту азарта или опасности неузнаваемо преображалось: прищуренные глаза загорались колючим блеском… чуть вздрагивали ноздри. Это были желанные мгновения счастья, которых ждала и искала могучая его натура. В его сорок лет жизнь научила его хитрости, дала гибкий, изворотливый ум, наделила воинским искусством и опытом, но сберегла по-молодому озорную, неуемную душу.

Купалась дочь астаринского Мамед-хана с нянькой. Персиянки уединились и все на свете забыли – радовались теплу и воде.

Казаки подошли близко… Степан выпрямился и гаркнул. Шахиня села от страха, даже не прикрыла свой стыд; нянька вскрикнула, обхватила сзади девушку.

Степан смеялся беззвучно; Фрол, улыбаясь, пожирал наголодавшимися глазами прекрасное молодое тело шахини.

– Сладкая девка, твою в святители мать, – промолвил он с нежностью. – Сердце обжигает, змея.

– Ну, одевай ее!.. – сказал Степан няньке. – Или вон – в воду. Чего расшиперилась, как наседка!

Молодая и старая плюхнулись в воду по горло.

– Зря согнал, – пожалел Фрол. – Хошь посмотреть…

– Глазами сыт не будешь.

– Нехристи, а туды ж – совестно.

– У их бабы к стыду больше наших приучены. Грех.

– Такая наведет на грех…

Женщины глядели на них, ждали, когда они уйдут.

– Что глядишь, милая? – спросил Фрол. – Попалась ба ты мне одному где-нибудь, я б тебя приголубил… Охота поди к тятьке-то?..

– Будет тебе, – сказал Степан. – Купайтесь! Пошли.