Тут особенно громко, «с выражением» рявкнули:

В покоях воеводы: сам воевода, жена его, княгиня Прасковья Федоровна, дети, брат.

Ярыга, юркий, глазастый, рассказывает:

– Один впереди идет – запевала, а их, чай, с полтыщи – сзаду орут «голубя»…

– Тьфу! – Иван Семенович заходил раздраженно по горнице.

– Ты уж позарился на шубу! – с укором сказала Прасковья Федоровна.

– Думал я, что они такой свистопляс учинят? Ворье проклятое!

– Это кто же у их такой голосистый – запевает-то? – спросил Михаил Семенович.

– Скоморох. Днями сверху откудова-то пришли. Трое: татарин малой, старик да этот. На голове пляшет.

– Ты приметь его, – велел Воевода. – Уйдут казаки, он у меня спляшет.

– Сам ихний там же?

– Стенька? Там. Со всеми вместе орет.

– Стыд головушке! – вздохнула Прасковья Федоровна. – Людишки зубоскалить станут…

– Иди-ка отсудова, мать, – сказал воевода, поморщившись. – Не твое это бабье дело. Иди к митрополиту, детей туды же возьми.

Прасковья Федоровна ушла с детьми.

– Ах, поганец! – сокрушался воевода. – Что учинил, разбойник. Голову с плеч снял.

В горницу заглянула усатая голова.

– Казаки!

Казаки стояли во дворе кремля. Стырь и дед Любим в окружении шести казаков с саблями наголо вынесли вперед шубу.

– Атаман наш, Степан Тимофеич, жалует тебе, боярин, шубу со свово плеча. – Положили шубу на перильца крыльца.