– К чему ты? – спросил Прозоровский.

– Чтоб не пужал.

– Я не пужаю. Ты сам посуди: пошлете вы станицу к царю, а он спросит: «А как теперь? Опять за старое?» Пушки не отдали, полон не отдали, людей не распустили…

– В милостивой царской грамоте не указано, чтоб пушки, полон и рухлядь имать у нас и казаков списывать.

– Грамота-то когда писана! Год назад…

– А нам что? Царь-то один.

На берегу возбужденно гудели казаки. Весть о переписи сильно взбудоражила их. Гул этот нехорошо действовал на воевод.

– Ну что, телиться-то будем? – раздраженно спросил Прозоровский.

– Кому время пришло – с богом, – миролюбиво сказал Степан. – Я ишшо не мычал.

– Ну дак замычишь! – Прозоровский резко поднялся. – Слово клятвенное даю: замычишь. Раз добром не хочешь…

Степан впился в него глазами… Долго молчал. С трудом, негромко, будто нехотя сказал осевшим голосом:

– Буду помнить, боярин… клятву твою. Не забудь сам. У нас на Дону зря не клянутся. Один раз и я клялся – вот вместе и будем помнить.

Воеводы пошли из шатра. Прозоровский шел последним. Он вышагнул было, но вернулся – вспомнил про шубу.

– Не будем друг на дружку зла таить, атаман.

Степан молчал. Смотрел на воеводу. А тот – как бы ненароком – опять увидел шубу.

– Ах, добрая шуба! – сказал он. – Пропьешь ведь!

Степан молчал.

– А жалко… Жалко такую шубу пропивать. Добрая шуба. Зря окрысился-то на меня, – сказал Прозоровский и нахмурился. – Про дела-то твои в Москву писать я буду. А я могу по-всякому повернуть. Так-то.

Степан молчал.

– Ну, шуба!.. – опять воскликнул воевода, трогая шубу. – Ласковая шуба. Отдай мне! Один черт – загуляешь ее на Дону. А?