– Бери.

– Ну, куды с добром! Я сейчас не понесу ее, а вечером пришлю.

– Я сам пришлю.

– Ну и вот, и хорошо, Степан… – Прозоровский прижал руку к груди: – Христом прошу: не вели казакам в город шляться. Они всех людишек у меня засмущают. Вить они сейчас всосутся пить, войдут в охотку, а ушли бы – они на бобах. А похмельный человек ни работник, ни служака. Да ишшо злые будут, как псы.

– Не заботься, боярин. Иди.

Прозоровский ушел.

– Будет тебе шуба, боярин, – сказал Степан.

Ближе к вечеру, часу в пятом, в астраханском посаде появилось странное шествие. Сотни три казаков, слегка хмельные, направлялись к кремлю: впереди на кресте несли дорогую шубу Разина. Во главе шествия шел гибкий человек с большим утиным носом и запевал пронзительным тонким голосом:

Триста человек дружно гаркнули:

Пока шел «голубь», гибкий человек впереди кувыркнулся через себя и прошелся плясом. И опять запел:

И снова разом – дружно, громко:

Худой человечек опять кувыркнулся, сплясал:

Разин шел в толпе, пел вместе со всеми. Старался погромче… Пели все серьезно, самозабвенно.

Мощный рев далеко потрясал стоялый теплый воздух; посадский люд высыпал из домов.

Лица казаков торжественны.

Шуба величаво плывет над толпой.

Два казака, отстав от шествия, поясняют посадским:

– Шуба батьки Степана Тимофеича замуж выходит. За воеводу. Приглянулась она ему… В ногах валялся – выпрашивал. Ну, батька отдает.

Толпа идет не шибко; шубу нарочно слегка колыхают, чтобы она «шевелила руками».