– Утро ясное, – сказал он вдруг. – Не в такое б утро помирать.

– Ох… – удивился Иван. – Куда тебя уклонило.

– Вот чего. – Степан сплюнул горьковатую слюну. – Прибери трех казаков побашковитей – пошлем к Никону, патриарху. Он в Ферапонтовом монастыре сидит: с царем их мир не берет. Не качнется ли в нашу сторону?

– Какой из попа вояка?

– Не вояка надобен – патриарх. Будет с нами, к нам народ без оглядки пойдет. А ему, думаю, где-нигде – тоже заручка надобна.

– Приберу, есть такие.

– Пошли их потом ко мне: научу, как говорить. Письма никакого писать не будем. Казаки чтоб надежные были, крепкие. Могут влопаться – чтоб слова не вымолвили ни с какой пытки.

– Есть такие.

– Ишшо пошлем в Запороги – к Ивану Серику. Туда с письмом надо, пускай на кругу вычтут.

– Тада уж и к Петру…

– К Дорошенке? Подумать надо… Хитрый он, крутится, как черт на огне. Посмотрим, у меня на его надежды нет.

– Тимофеич, пошли меня к патриарху, – сказал вдруг Стырь. – Я сумею.

– Ты не спишь, старый?

– Нет. Пошлешь?

– Пошто загорелось-то?

– Охота патриарха глянуть…

– Чего в ем? Поп и поп.

– Самый высокий поп… Много я всякого повидал, а такого не доводилось. Пошли.

– Опасно ведь… схватить могут. А схватют – милости не жди: закатуют. Охота на дыбе свою жисть кончать?

– Ну, кому-то и там надо кончать… Я пожил.