Степан долго сидел молча, переживая разговор с Корнеем.

– Где остановились-то?

– Старый-старый старик из норы вылез.

– Вылез, подсел к огоньку. «Ты русский?» – спрашивает. «Русский, христианин». – «Не из казаков ли?» – «Из казаков». – «А меня не признаешь?» – «Нет, дедушка, не признаю». Старик запечалился: «Забыли». «А чей будешь?» – казак-то опять. «Про Ермака слыхал?» – «Слыхал, как же». – «Дак вот я – Ермак».

– Он давно был, Ермак-то? – сказал Афонька.

– Давно. Сто лет прошло. Ты слушай, однако. Много, говорит, я за свою жизнь чужой крови пролил. И нет мне смерти за то. Думают, что я в Сибири, в реке утонул. А я живой и не могу помереть за грехи. Царь простил меня, а бог не простил. Бог не может простить, – продолжает Степан. – И теперь кажную ночь приползает к ему змея и сосет кровь из сердца. И он не может убить ее: одну убьет, две приползут. И будут они сосать его кровь столько, сколько он на своем веку чужой пролил.

– И никто-никто не может убить змею?

– Может. Но тада тот человек примет на себя все грехи Ермака. Он просит. Он давно просит… Никто не хочет.

– Кто-нибудь найдется, – убежденно сказал Афонька.

– Можа, найдется.

Часть вторая Мститесь, братья!

Часть вторая

Мститесь, братья!

Шумит в Черкасске казачий круг: выбирается станица в Москву с жильцом Герасимом Евдокимовым.

Неожиданно в круг вошел Степан Тимофеевич Разин. Это был гость нежданный.

– Куды станицу выбираете? – спросил.

– Отпускаем с жильцом Герасимом к великому государю, – ответил Корней.

– От кого он приехал?

– От государя…

– Позвать Герасима! – велел Степан.